г. (Юрий)
сообщений: 1736
|
ДЖУНА В МОЕЙ ЖИЗНИ
Мы познакомились в 85 году. Вернее, нас заставили познакомиться. Дело в том, что в нашем доме от ЦК ВЛКСМ, в Отрадном, надо мной жил Володя Долматов, редактор отдела науки, по-моему, «СоцИндуски» и однажды он сказал мне: «Слушай, кто это у тебя там кашляет день и ночь, спать невозможно?»
А кашлял наш младшенький трехлетний Мишка, который с рожденья был, по сути, обречен, диагноз: мокнущая экзема всего тела, да еще и обильный фурункулез. «Скорая» из Кремлевки, к которой я и моя семья тогда были приписаны, приезжала к нам через день. Клали их обоих (с Дюжевой) в больницу регулярно и через недели три возвращали – на тельце сына не было ни единой язвочки. Но через пару-тройку недель все начиналось сначала.
Кремлевские врачи были в отчаянии, говорили шепотом, "что он не жилец" и добавляли с воодушевлением: "Вы же еще молодые..."
Уже потом оказалось, что у сына была аллергия на грудное молоко, уже потом нам некремлевские лекари объяснили, что кремлевские удаляли язвы с тела западными гормональными препаратами и аэрозолями с кожи, загоняя болезнь вглубь тела и что это неизбежно кончится астмой.
Слава Богу, Маше, когда сыну было всего несколько месяцев, встретилась женщина – невестка известного тогда профессора-голодальщика Николаева. Именно она научила жену очень жестокому методу избавления от экземы – обертываниями. Но это совсем другая история, кто попросит – расскажу. Через год кожа очистилась, фурункулы исчезли, и очередная комиссия врачей Кремлевки была при осмотре малыша в восторге от как бы СВОИХ результатов лечения. Но когда Маша рассказала правду, их возмущению не было предела, были даже мнения лишить ее родительских прав, но… после того, как все стали расходиться, оставив нас и нашего Мишу в покое, несколько членов комиссии просили по секрету, шепотом, рассказать подробнее: что же она делала?..
Но это присказка: кашель сына начался позже, от того, что астматические приступы все же остались. И вот Долматов предложил нам показать сына Джуне, с которой был знаком, мы, конечно, не отказались.
Как сейчас помню: заехали на «москвичонке» зимним вечером во дор ее дома, прошли в квартиру. Кому-то из ее челяди сказали, кто мы и от кого. Нас провели в залу с высоченным потолком и окнами, между которыми висели ее (как я потом понял) картины. У стены на стульях сидели посетители, человек десять, в основном богатые дамы с кольцами на всех пальцах. У некоторых на коленях, на руках были дети. Сели на один стульчик и мы: Маша с трехлетним Мишей, а я стоял рядом.
Ждать пришлось минут сорок, многие ворчали, что это, мол, неуважение. Одна дама не выдержала и высказалась громко, как потом я узнал – жена какого-то посла.
Появилась Джуна. Первое, что она сделала – выгнала жену посла. Все затихли. Пошла по кругу, коротко кое-с-кем из пришедших разговаривая. Я понял: с теми, кого не знала. Подошла и к нам. Имя Долматова сработало четко, к тому же Марину Дюжеву она сразу узнала. А мне строго сказала: «Жди на улице».
Три или четыре раза в течении дней десяти мы привозили сына к Джуне. В последний раз я на улицу не ушел, простоял рядом. Джуна ходила по кругу и над каждым болящим делала пассы руками. Они были разными. Почти все присутствующие эти пассы повторяли. Подойдя к нам, проделав над сыном то же самое, Джуна сказала Маше: «Ты тоже можешь это. У тебя это есть».
Приступы астмы, кашель у Мишки исчезли.
С тех пор я стал иногда заезжать к ней. Как правило, после работы, глубоким вечером, поскольку днем она спала или отдыхала, работала ночью. Что-то привозил: цветы, свои статьи в «Комсомолке» в которой тогда работал и был чиновником не маленьким: редактором отдела литературы и искусств, членом редколлегии. Книги свои привозил, что-нибудь вкусненькое, к столу, но никогда спиртное, она этого не любила. Привратники ее меня узнавали и без звука пропускали в комнату приемов, за длинный стол. Джуна всегда находила, что мне сказать хорошее, читала мне свои новые стихи, относилась, если и не как к другу, то как к хорошему знакомому. Журналистов она вообще любила и привечала, но это я понял и почувствовал на себе позже.
До начала девяностых я раз пять привозил к Джуне слепую (на нервной почве) тещу: но глазки у нее (веки) так и не открылись до самой смерти. А вот у отца моего, сердце которого я тоже лечил у Джуны, в конце его жизни врачи-кардиологи не нашли на кардиограмме ни единого рубца на сердце. Хотя до Джуны инфарктов у него было, по-моему, два или три.
Перелом (в лучшую сторону) случился в наших отношениях в начале девяностых. Ельцин стал президентом и «Комсомолка» устроила с ним где-то в 92-93 г.г. «Прямую линию». Какой черт меня дернул, не знаю, но после нее я предложил руководству устроить ПЛ с Джуной. Идея прошла! И прямая линия прошла с блеском, гораздо интереснее, чем с президентом.
Когда я появился спустя несколько дней у Джуны, она ни от кого не таясь, протянула мнке приличную пачку денег. Я даже испугался: «Ты что, Джуна – я от друзей денег не беру!»
«А ты знаешь, что ты для меня сделал?- она подошла к окну и отдернула тяжелую штору: - До тебя у меня были пустые койки. А теперь, посмотри – люди на улице ночуют!»
И поскольку денег я все же не взял, в следующий раз она подарила мне мечту журналиста – «Никон». Правда, ни одного снимка я им не сделал, но берегу его до сих пор.
А 5 апреля 1995 года она торжественно вручила мне огромную грамоту с орлами, печатями и подписями достойных и старинных фамилий о пожаловании мне дворянства с титулом «граф». Да, Джуна учредила общество «Новая элита России», но никогда, как это теперь кое-кто утверждает, не продавала членство в нем.
Двадцать лет эта красивейшая бумага – плотная, пожелтевшая, под старину – пролежала за книжным шкафом. И только позавчера я повесил ее в самом неприметном углу своей квартиры: на память от Джуны.
Еще в памяти нашей с женой осталась свадьба ее сына Вахо, на которую мы были приглашены в ресторан и о которой сейчас почему-то никто не вспоминает. Наши места оказались рядом с президентом Ингушетии, Героем СССР Русланом Аушевым – он пригласил нас с женой в гости, причем пригласил совершенно серьезно. Не случилось.
Общаться с Вахтангом (Вахо) мне приходилось фрагментарно - он, в основном, общался со своей компанией и нечасто появлялся на джуниных посиделках. Оставлял впечатление не высокомерного, но и не простого юноши. Ездил на шикарном, самом дорогом "БМВ".
Спустя год-два после его похорон Джуна как-то рассказала нам, отчего он умер. Была автоавария, после которой она его (по ее словам) восстановила. Но через несколько месяцев Вахо с друзьями пошел в баню и там, в парилке, его настигла смерть. Что-то связанное с якобы небольшой гематомой в мозге.
Но главная память о потрясающей Джуне все эти годы висит в моей квартире на самом почетном месте – там, где вешают иконы. Это картина (полметра на метр, без рамы) молодой женщины необычайной красоты с огромными черными глазами. Она – явно внеземная, смотрит на тебя чуть сверху и чуть повелительно, но добро. Обнажена до сосков. Оттуда, где они должны быть, каскадами, расширяясь, спадают от каждой груди по водопаду. Живой воды. Правда, живой, это чувствуется. Внизу крупными белыми пятисантиметровыми буквами подписано: «Джуна».
Я только сейчас понял, что на картине ОНА.
Когда Джуна принесла ее откуда-то и вручила мне, краски еще на просохли. Она сказала: «Вот тебе мой подарок, только что ее закончила. Она действует на людей: боли проходят, плохие мысли. Надо только долго и внимательно на это лицо смотреть. Не вставляй ни в какую раму. Но запомни – как бы плохо, тяжело тебе ни было, - не продавай ее». Я обещал.
И не раз за эти двадцать лет убеждался: боли проходят.
отредактировано
Гейко: 22:10 13.06.15
Гейко: 18:40 11.06.15
|
