|
Гейко Василий Ефремович, 1922 года рождения, уроженец села Попружна Киевской области, Ставищанского района.
Отца я полюбил по-настоящему лет за семь до его смерти, когда писал повесть «Испытания» (раздел «Проза»), где мне пришлось описывать смерть отца моего героя – естественно, я его списывал с отца. Писал, преодолевая слезные спазмы, а потом не выдерживал – летел к нему, за семь остановок, и начинал обнимать его, тискать, целовать. А он никак не мог понять, что на меня нашло – не были мы никогда не то что в близких отношениях – даже в дружеских не были. Не потому, что он в детстве, бывало, зажав мою талию между хромачами, порол задницу до крови широким офицерским ремнем, а то и пряжкой его, а мать потом мне ставила свинцовые примочки. Не потому, что выкручивал левое ухо до запекающейся за ним кровавой корочки. Не потому даже, что…
А потому не могли мы быть друзьями, что уже к концу школы я перерос его по многим темам, и ему было бы интереснее со мной разговаривать, чем мне с ним, но он не понимал этого. «Как ты можешь?!- орал он до звона в ушах: - Тебя родина воспитала, а ты настоящим антисоветчиком вырос!» А я орал в ответ, показывая на телевизор, где пионеры, например, звонко приветствовали какой-нибудь съезд: «Ты посмотри на этот идиотизм, посмотри! Неужели не видишь?!»
И только почти перед самой смертью (1994) он, растерянный, задыхающийся от жесточайшей болезни, убитый, раздавленный тем, что прожил жизнь напрасно, спросил меня однажды тихо-тихо: «А откуда ты-то знал об этом?» «Думал,»- ответил я жестоко. А что я мог другое сказать? Его поколение думать не учили – думали за них.
Однажды, когда я уже заканчивал школу, после очередного ора, он наотмашь рубанул кулаком по столу: «Из тебя, Юрий, человека, к сожалению, не получилось. А вот из Саши я человека сделаю!» И отец начал делать из моего брата-второклассника человека – он каждый день проверял у него каждый урок, они все учили вместе. Отец пичкал его моралями, но без ора, он выписывал для Саши умные цитаты, заставлял читать нужные статьи с уже подчеркнутыми местами, отец долго и занудно разговаривал с ним. Отец трудился над моим братом истово, скурпулезно и фанатично, а я уже учился в институте и был предоставлен самому себе. Отец вставил в Сашку свои жизненные «стержни», он сделал брата ведомым, а когда тот стал физически независим, он вытолкнул отцовские стержни… а своих не оказалось. И ничего хорошего из этого не получилось…
Кроме любви и благодарности я не испытываю к отцу сейчас никаких других чувств – как воспитывали его, детдомовца, так воспитывал и он, по-другому не умел, хотя читал и выписывал из Макаренко, Сухомлинского и даже Ушинского.
|
