Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Сайга »»   

Сайга


Глава девятая

За черным окном тамбура ничего не мелькает. Даже желтые квадраты вагонных окон на земле кажутся застывшими, и только если приглядеться, можно заметить, что края их расплываются и дрожат: это летит под ними степь.
      Я еду тем же самым поездом, которым ехал недавно беззаботно, радостно, ощущая жесткие от погон плечи. Кажется, что это было так давно! И таким другим, детским, что ли, я был тогда, что, может, даже и не со мной это было? С тех пор я прожил целую жизнь. Сдвинь судьба на пару цифр мое место в вагоне, и она сложилась бы иначе...
      Мне тяжело среди недосягаемых для меня людей: жующих, храпящих, играющих в карты, и я ухожу в тамбур.
      Колька... Он стоит перед моими глазами. Беспомощный, растянутый. Получеловек. Таким его сделал я. Нарочно, ненарочно — это аргументы младшего школьного возраста. Постановление о прекращении дела кажется теперь глупой бумажкой, такой же глупой, как и я сам, радовавшийся ей. Чем поможет она Кольке? Что принесет ему, кроме горечи? Что значат, мои страхи о собственной судьбе в сравнении с его трагедией? После одиннадцатой палаты у меня появилась новая мерка человеческого несчастья. Чем могу я помочь Кольке? Уехать в Караганду, дежурить у его постели, предупреждая малейшие желания? Достать прополис? Найти лучших врачей? Это сделают без меня. Чем же? Ничем. Ничем я не могу помочь моему другу. Зато могу помочь другим, кто придет после Кольки и меня, кто попадет в крепкие руки Почки и пойдет по проторенной нами дорожке. Ведь и мы шли по чьей-то... Вывести гадов на чистую воду! А самому загреметь под фанфары? Кому от этого будет легче? Тебе, хлебающему баланду? Нет. Родным твоим? Нет. Кольке?
      Навряд ли. Какому-то не известному никому парню? Да. Ты что, псих, что ли?
      Наверное, мерзавец сидит в каждом. И частенько он пускается в полемику с совестью. Он уводит все дальше и дальше от истины, и поле ее ослабевает. В поле этом находится каждый. Но хорошо ли всей предыдущей жизнью намагничена внутри нас «стрелка», улавливающая его?
      Я устал думать. Но мозг мой не подчиняется, у него своя задача — чувство самосохранения, и он трудится беспрерывно.
      Пока стучат колеса, покачиваются вагоны, а мне надо только думать, я думаю оптимистично, правильно, решительно. Искренне верю в то, что у меня достанет сил поступить так. Когда же я остаюсь на грязной захолустной платформе и сильный ветер сечет песком лицо, и треплет, словно злой пес, одежду, и нет вокруг ни единой участливой души, зато прокуратура совсем неподалеку, когда настает пора действовать,— решительность покидает меня. Воротясь из другого мира к себе прежнему: сопливому трусоватому пацану, я не презираю себя, даже не злюсь, а констатирую покорность происходящему и печаль, какую, вероятно, испытывают сельские девочки, расходясь после индийского фильма по хлюпающей грязи: красиво, но не наше.
      Что делать мне? Возвратиться туда, откуда сутки назад панически бежал? Войти в комнату, где на тумбочке по-прежнему стоят пустые водочные бутылки, стаканы, гора окурков, где неистребимый Колькин дух каждую секунду будет терзать мою совесть? Где Почка вертит мной как хочет, а шпана приручила меня, как щенка, который, взъерошив шерсть, сам себе кажется очень грозным, а окружающим — пушистым, и всякий трогает его когда хочет?
      Засунув руки в карманы и подняв воротник пиджака, я бреду от вокзала через весь городишко к шоссе на Еки-Булак. На выбитых улицах ни единого фонаря, и лишь луна да свет из окон позволяют не сломать себе шею. Редкий грузовик проревет в пустынных перекрестках и пронесется мимо, лязгая кузовом и обдав теплой солярой. Видимо, уже поздний вечер.
      Что-то заставляет меня поднять голову, и я останавливаюсь: передо мной Ирин дом. Я нахожу ее окна. Оказывается, они светятся удивительным розовым светом. Я вспоминаю ее ^ не чувствую никакого отвращения. Наоборот, в душе шевелится что-то теплое: она несчастлива так же, как и я, она поймет меня. И мне хочется ее видеть. Я поднимаюсь и звоню.
      — Ты?!
      То ли от полутьмы прихожей, то ли от того, что Ира надолго выпала из моего нынешнего существования, но ее лицо кажется мне симпатичным. Она причесана и подкрашена. Длинный халат из материи даже на вид тяжелой, скользкой и холодной придает ей нечто аристократическое. Удивление ее искреннее и, похоже, радостное. Судя но тишине в квартире, отсутствию табачного дыма и широко открытой двери, она одна.
      — Я. Прости, если некстати. Тогда уйду.
      — Нет, что ты. Проходи, пожалуйста,— говорит она.
      Несколько шагов Ира шла за его высокой, немного нескладной фигурой, со спиной уже не по-юношески широкой, и чувствовала, что где-то уже ошиблась, что-то сделала не так. Она шла к Надежде, зная, что будет какой-то демобилизованный парень, шла нехотя, наперед зная его масленые глаза и тот набор, которым будут ее обольщать. Оказалось, все не так. Сначала она удивилась, потом разозлилась, потом... Проснувшись утром, наплакавшись от стыда, она поняла, что влюбилась.
      ...И до нее дошли слухи об истории, происшедшей в Еки-Булак. Подробности никто не знал и плели бог знает что. Однажды Ирина услышала фамилии: разбился Квасюк, молодой парень, а угробил его Агеев, тоже молодой из демобилизованных. Она не знала таких, но сердце ее заныло: не он ли? Вечером она спросила подругу:
      — Ты Саши фамилии не знаешь?
      — Нет, он там недавно.
      — А Кольку твоего как? — задала она вопрос уже по инерции.
      — Квасюк.
      Ирину будто окатило холодной водой. «Не скажу,— решила она,— пока не узнаю точно». На следующий день, простояв час на шоссе и останавливая машины геологической партии, она узнала, что с Колькой беда, но он жив, лежит в Караганде, а Саша (это был именно он) вроде и не виноват.
      Сколько могла, она молчала, выпытывая в бесконечных вечерних разговорах глубину Надиного чувства, и готовила ее как умела:
      — Знаешь, Надюш, а мне он не очень.
      Надя смотрела ранеными глазами:
      — Что ты о нем знаешь?
      — Глупенькая, все-таки я на три года старше и парней у меня было больше. И не просто парней... Да,— говорила она спокойно в ответ на колющий Надин взгляд.— Не вижу в этом ничего ужасного. И аморального тоже. Ведь любить по-настоящему можно лишь то, что знаешь. Вот и приходится узнавать и перечеркивать: не он, опять не он. А вот это — он,— вспомнила она Сашу.— Да и то, бывает, ошибаешься...
      Ирина говорила пошлости и понимала это. Но в Наде это было единственное уязвимое место, и она разрабатывала его, увлекаясь подчас и веря в то, что говорила. Ира говорила, но вдруг на секунду сумела представить себя на Надином месте и совершенно ясно увидела: есть такие вещи, которые нельзя понять с чужих слов, которые доходят только через собственные слезы, пустые годы, измотанные нервы. И Ира замолчала на весь вечер. А на второй, когда поняла, что своими разговорами она без конца напоминает Наде о Николае и не только не ослабляет любовь к нему, но усиливает, она рассказала ей то, что знала.
      — Это неправда,— сказала Надя тихо.
      Ирина что-то возразила ей.
      — Этого не может быть...— потерла Надя лоб дрожащими пальцами.— Что с ним?
       — Перелом... позвоночника,— еле выговорила Ира и встала вслед за подругой.
      Та с неподвижным лицом, натыкаясь на вещи, прошла на кухню, огляделась, нахмурилась, точно силясь что-то вспомнить, вернулась и перед коридорной дверью внезапно остановилась так, что на нее чуть не налетела Ирина. Не оборачиваясь, спросила:
      — Ведь это серьезно?
      — Не знаю,— соврала она.
      Ту ночь Ирина провела у Нади. А на следующий день, то есть сегодня, Надя уехала в Караганду, и Ира ее не отговорила.
      И вдруг — Саша!
      Ира шла за ним в комнату, мучаясь тем, что где-то уже ошиблась, что-то сделала не так, и наконец поняла: закричать от радости, броситься ему на шею — вот что захотелось ей тогда, когда открыла входную дверь.
      Саша сел в кресло, вытащил сигарету, и она его разглядела: он неожиданно повзрослел. Больше всего глаза — они запали, потемнели, обморщинели даже, глядели не суетясь и так, что если б Ира и не знала, что за ними горе, то все равно бы догадалась.
      — А где Надя? — неопределенно махнул он рукой.
      — Уехала. Сегодня. К нему.
      — Вы знаете? — спросил он, покусывая губы.
      — Немного.
      Он вскинул глаза, и внутри его что-то дернулось:
      — Это я его... убил.
      — Он умер?!
      — Нет. Но лучше бы... умер.
      Эта фраза далась ему нелегко. Он порывисто вздохнул перед последним словом, побелевшие пальцы правой руки сорвались с поручня кресла, сжались в кулак, кулак взметнулся и бессильно растекся ладонью по лицу.
      —О-о-х, Ирка, — простонал он глухо из-под ладони, — если б ты знала, как все это тяжело!..
      Она встала на колени, обняла его голову, поцеловала, прижала к себе, опять поцеловала и опять прижала крепко-крепко. Ира почти физически ощущала тяжесть случившегося и не тешила себя иллюзиями: он пришел к ней не с любовью — с бедой.
      — Мы поехали на охоту, понимаешь, на сайгаков, я оидел за рулем, но я тоже стрелял... до этого... убивал их, понимаешь? — заговорил он горячо, внезапно, и его трясла дрожь. — А тут сел я за руль. Колька в кузове стрелял стоя, а я резко крутнул в одну сторону, потом в другую... Так не делают на охоте, понимаешь? А он стоял во весь рост и не удержался... А на спидометре сто, понимаешь? А с нами были еще... ну, начальники, и они сказали, что лучше не говорить... ну, будто бы не было охоты, а ехали по делу, поняла? И следователю мы все наврали, и дело
      это закрыли, вчера бумага пришла...
      Он споткнулся, словно обнаружив, что больше и рассказывать-то нечего, но затихнув, помолчав немного, он резко выпрямился, ударив ее головой по подбородку, и она ощутила во рту кровь с прикушенного языка; Саша же, не заметив этого, вскочил как пружина и, тряся перед собой руками, закричал на нее, и в глазах у него было презрение:
      — Я знаю, знаю наперед, что ты мне скажешь! Ты не виноват, ты его не заставлял ехать, он сам взрослый, отвечает за свои поступки, дело закрыли, что же теперь признаваться? Так ты скажешь? Так?— рубанул он рукой и отвернулся к окну.
      Ирина, ошеломленная, молчала.
      — Ну что ты молчишь, что? — Саша метнулся к ней, но в голосе его были уже жалобные, умоляющие нотки. — Я не прав? Ты думаешь по-другому? Тогда скажи же!..
      Он простоял секунду с протянутой к ней ладонью, и лицо его смягчилось, видимо, что-то было в ее взгляде, в ней самой, только что успевшей подняться с колен, такое, что отрезвило его. Он опустил руку, отошел на шаг, увидел сигареты, дернулся было, но не взял их. Ира поняла это так, что он не все сказал. И точно:
      — Я не могу так, Ирина. — Он говорил уже спокойно, но ее полное имя, произнесенное и, показалось ей теперь подачкой. — Раз за разом я делаю не то, что хочу. Не, хотел сюда ехать — поехал, не хотел бить сайгу — бил, врать не хотел на следствии — врал, деньги Колькиной матери совать — совал, пить с падалью — пил! — Голос его повышался, и последнее слово уже обрызгало Ирину
      слюной. — Колька висит надо мной везде, я не могу быть в нашей комнате, хоть я и спрятал все его вещи, даже в гараже мне кажется, что его МАЗ хочет задавить меня! Уехать? Но бежать я не могу! Я хотел пойти в прокуратуру и все рассказать, а там пусть делают, что хотят. Но... не так это просто... у меня ведь тоже... сестра, мать старая... одна.
      Голос его сорвался, и Ирина увидела, что он едва сдерживает слезы. Справившись с собой, он закурил и спросил, не поднимая головы:
      — Что скажешь?
      Спросил больше так, по инерции, чем рассчитывая на ответ.
      Саша был прав. Он угадал то, что она хотела ему сказать. Вернее, не угадал, а вычислил. Вычислил ее. Он умный, он все понимает. И оттого, что она такая дура, что любовь ее без надобности, советы ее для этого мальчика что стенка для теннисиста: как пошлешь — так и отскочит, а она сама в лучшем случае вовремя подвернувшаяся девочка, — ото всей этой безнадеги она разозлилась.
      — Я тебя очень ждала, Саша. Хотела сказать, что люблю тебя. Ню ты не мучайся — я ошиблась. Ты добрый человек, слабый... — она подумала, — самолюбивый. И самолюбие твое мешает стать тебе сейчас таким, как все. Да все такие, Саша. Они идут на поводке у обстоятельств, как шел ты, как иду я, они гадят, подличают или просто молчат, они гуляют, пьют, когда им сходит с рук, как тебе. И у всех есть совесть! Но она забита и выдрессирована формулой: жизнь заставляет. Что ты глаза раскрыл? Читали и мы кое-что...
      Ты угадал все, что я хотела сказать тебе. А теперь скажу вот что. Сделаешь, как хочешь — ты сильный. А нет — такой, как все. А там уж решай сам... Все очень просто. Со стороны. И сложно, когда касается собственной шкуры. И вообще, — сказала Ирина, гася сигарету, — мне смертельно надоело всех успокаивать. И даже просто говорить. Меня бы кто-нибудь успокоил. Пора спать, утро вечера мудренее. Тебе на полу стелить или как?
      Пожимая плечами, Саша смотрел на неё смиренно и удивлённо.
      — Ладно. Все равно перелезешь. Ложись, я скоро,— и Ирина ушла в ванную.
      Потом, уже в постели, она тихо и горько плакала, затихала, ласкала его, жалея, но, не смея отговаривать, советовала что-то, опять плакала; он больше молчал, мгновенно отвечал ей на ласки; в слабом отсвете простыней ее лицо казалось ему прекрасным, а его ей — почему-то счастливым, и уснули они не скоро.
      Я просыпаюсь словно от толчка. Это нервы. Мне кажется, что я вообще не спал. Смешно, может быть, но так я проснулся утром того дня, когда принимали меня в пионеры. Но тогда была радость. Так я проснулся перед первым экзаменом. Но тогда было волнение. Когда забрезжил мой первый военный рассвет. Но тогда было похмелье. Так я проснулся в тот день — последний, когда, открыв глаза, увидел начищенный дембельский китель, когда сливались руки, прятались слезы, когда выматывало душу «Прощание славянки». Но тогда было будущее.
      К каждому такому дню готовишься вольно или невольно, копишь что-то, чтобы отдать потом за час, за миг. И не обязательно он радостный, этот день. Но обязательно решающий. Может быть, несколько таких дней и создают цену нашей жизни?
      За открытым окном рассвет. Отсюда я вижу только небо. Его краски так чисты, так нежны, что само это слово «краски», отнесенное к ним, кажется кощунством. От прохладного воздуха, втекающего в нашу комнату, чуть вздуваются, словно дышат, шторы, и где-то неподалеку кричат, как ни странно, петухи. Ирина спит, обняв мою руку и уткнувшись носом в плечо. Хочется погладить ее лицо, волосы, но она не должна проснуться до того, как я уйду. Я верю ей, но все же боюсь, что она не выдержит до конца.


«« Предыдущая Все главы
Юрий Гейко
counter