Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Сайга »»   

Сайга


Глава шестая

Минуту назад, когда мы с Кибицким молча сидели перед безобидной вообще-то, но страшной теперь дверью, я думал, что мои напряженные нервы вот-вот лопнут, и я хлопнусь в обморок; я чувствовал, что у меня поднялась температура, и понял, что выражение «дрожь в коленках» отнюдь не гипербола; я поминутно глубоко вздыхал — мне не хватало воздуха, вытирал потные трясущиеся ладони о брюки и в панике, обуявшей меня, не старался скрыть все это от Кибицкого, который поглядывал в мою сторону, хмурился и стучал ногой; минуту назад я думал, что хуже и страшнее человеку быть не может, что дальше — сумасшествие, яркая вспышка чего-то внутри и избавление от мук.
      Но когда отворилась будто сама по себе дверь и чужой голос из глубины комнаты сказал: «Кибицкий!» — когда Леня, выдохнув, словно после стакана ректификата, исчез за нею, а я остался один, — я понял, что резервы человеческие неисчерпаемы и что то волнение — еще не волнение.
      Текут тягучие минуты. Сколько прошло их? Дерматиновая дверь не пропускает звуки. Что там? Как там? Вдруг что-то непредвиденное? Сумеет ли Кибицкий предупредить, моргнуть, шепнуть? А что толку, много ли так скажешь?
      Тридцать девять часов было у нас до приезда следователя. Тридцать девять часов я думал так, я думал столько, что, казалось, хватило бы на иную жизнь.
      Сначала думать мешала совесть. Ее питали воспоминания о Кольке, его вещи, что-то еще, что, наверное, называют порядочностью, но механизм — наша легенда — был пущен, пущен не мною, и не в моих силах, — уверял я себя, хотя знал, что это неправда, — остановить его. Преодолев брезгливость к себе, я спрятал Колькины вещи. Воспоминания и прочие сантименты забились в угол от одной завгаровской фразы: «О живых надо думать, о живы-ы-х!..» Чем чаще повторялись во мне эти слова, тем неприязненнее становился мне Квасюк, тем больше стиралось и реже возникало в памяти его лицо. Я ужасался тому, что делаю, я прекрасно знал, как это называется, но свидетелем моей подлости был лишь я один, а я не хотел за решетку.
      Иногда я хохотал в душе над словами: суд, тюрьма, решетка, но тогда в ушах звучал материнский голос: «От сумы, сын, да от тюрьмы не зарекайся...»
      Мама, мама, милая моя мама!.. Заливаясь слезами и захлебываясь от рыданий в темной запертой на ключ комнате, я думал о ней, о новом ее несчастье, о своей горькой судьбине, я проклинал десятки раз тот поезд, никелированные замочки, Кольку, сайгаков и самого себя...
      Слезы приносили облегчение, я затихал, шлепая в темноте мокрыми ресницами, но взгляд мой поднимался на безмятежные окна соседнего дома, легкие тени в них, и безысходность заползала мне в душу тяжелой холодной змеей: тюрьма...
      «Что ж, — думал я, обкусывая ногти, — люди и там живут, это еще не самое страшное в жизни... А что страшнее? Смерть?»
      И опять появляется Колька.
      «Нет, — думал я, — есть и пострашнее, это то, что суждено теперь ему — жизнь в неподвижности. Какое бессмысленное сочетание слов!»
      «...Так на чем же может споткнуться Кибицкий? — думаю я, сидя у дерматиновой двери, и уверенность, что за этой дверью что-то случилось, что-то не так, зреет во мне с каждой минутой. — А может, он сам раскололся, поглядев на невменяемого меня? Или того хуже — клепает! В самом деле — во всем виноват я, с какой стати ему меня выгораживать? И почему вообще они решили выручать пацана - шофера, знакомого им без году неделя?»
      Я готов уже распахнуть дверь и, облегчив свою душу и утяжелив участь, рубануть всю правду-матку, но дверь открывается сама, выходит Кибицкий, и тотчас приглашают меня. Я вскакиваю, впиваюсь в него глазами, и Леня успевает прошептать, проходя мимо:
      — Порядок, теперь только от тебя...— остального я не слышу, но это уже неважно.
      Только от меня... Я чувствую себя на качелях, бесконечно падающих вниз, и вдруг в мгновение понимаю, что все приготовления напрасны: я не смогу сыграть этот спектакль.
      За завгаровским столом сидит молодой парень и пишет. То есть он не совсем молодой, лет тридцать, но, во всяком случае, в гараже я с такими на «ты». Это так неожиданно, что я оглядываю комнату, но в ней больше никого нет. Парень вызывающе красив и щеголеват для наших мест. Я видывал таких ребят в Москве, да и то на улице Горького, не дальше: нос без переносицы прямой и благородный, ресницы чуть не махровые, волосы темные, вьющиеся, лежат волнами и рассекаются аккуратным выстриженным пробором, руки — я таких еще не видел: ни царапинки, ни заусенчика, ноготки блестят, как лакированные, и на каждом белая (а не черная) каемочка. Как мужик умудряется такие руки держать? Я прячу свои под скатерть. Костюмчик, рубашка, галстук — как на манекене.
      Не дай бог, Алиса его увидит. А ведь увидит, я понимаю это, поселок маленький, и каждый новый на языках, а уж на следователя специально прибегут посмотреть. И пройдет он гордый и красивый по поселку: «Смотрите, распутал-таки, расколол ребят...» — а я за ним как побитая собачонка на веревочке: «Солдату теперь крышка...» И увидит это все Алиса...
      Я скриплю зубами и зажмуриваюсь.
      — Гражданин Агеев, вы допрашиваетесь как свидетель по делу о получении тяжких телесных повреждений гражданином Квасюком Николаем Ивановичем, — негромко и участливо говорит парень. — Предупреждаю вас об ответственности за дачу ложных показаний. Распишитесь вот здесь... А
      теперь расскажите все по порядку и не спеша.
      — Мы... Мы выехали на седьмую скважину по заданию завгара Михаила Титыча Почки для того, чтобы привезти туда соляр и строительные материалы.
      — Когда выехали? С кем?
      И допрос начинается.
      Этот день тяжел и длинен, как товарняк. Но он грохочет уже вне меня, приглушенно, как за двойными рамами. Оно приходит наконец, это спасительное забытье: что-то порвалось внутри и все там обмякло. Я равнодушно отвечаю на вопросы, не заботясь о том, чтобы все это походило на правду, я смотрю ему в глаза сколь угодно долго, и он первый отводит свои, будто виноват в чем-то передо мной. И потом, когда мы выезжаем на место происшествия, когда следователь достает рулетку и просит прижать ленту ногой в той самой ямке, что мы так усердно долбили, а сам меряет, ползает по пыли у моих ног, зарисовывает, когда, наконец, заставляет лечь меня в позу пострадавшего на колючую горячую землю и фотографирует, — ничто во мне не сжимается, не противится.
      Мало того — мне кажется, что именно так все и было.
      Я лежу в своей комнате, лежу весь вечер, слышу голоса, музыку, топот — весь этот общежитский шум то приближается, то удаляется, ходит рядом, но ходит мимо моей двери.
      ...Вдруг дверь приоткрывается, в комнату бесшумно проскальзывает — о чудо! — Алиса и замирает на пороге, прислушиваясь к коридорным шумам.
      — Ф-ф-у-у! Я шла, как Штирлиц! — шепчет она торжествующе. — Меня никто не видел !
      — А если б видел? — Я никак не могу очухаться и говорю первое, что приходит на ум.
      Алиса садится на кровать и берет мою руку.
      - Если б видели, то пришили бы тебе еще и аморалку, — говорит она улыбаясь. - Плохо тебе?
      Я смотрю на нее и говорю себе, что это не кино и не сон. У меня было много знакомых девушек, и я не раз, бывало, перебирал в уме приметы любви, как рубашки в гардеробе, примеряя их под свои чувства, и не раз мне казалось, что они впору, но только теперь я знаю: когда любишь — задавать себе об этом вопросы нет необходимости, когда любишь — ОНА ослепительна, а сам ты неуклюжий и убогий уродец, и быть с ней — счастье, больше которого нет на свете!
      Как сейчас.
      — Мне хорошо, — говорю я правду в ее удивленные глаза. — Ты пришла. А остальное не важно.
      Алиса тихо смеется, сжимает мою руку и молчит. Она смотрит на меня и молчит.
      Молчу и я, боясь испортить все словами и не зная, что делать. Но кто-то знает все за нас: я протягиваю к ней руки, она наклоняется, серебристые волосы соскальзывают с ее плеч на мое лицо, и все исчезает. Все, кроме моей Алисы...
      ...Я просыпаюсь и долго не могу понять именно того, что я проснулся. Разум сразу разбирается, что к чему, и мгновенно наливается неотвратимой чернотой действительности: черно в комнате, черно за окном, черные дела совершены и черные последствия за ними, но душа, душонка мечется еще в чем-то гулком и безразличном — как же так? Как же так? Лаская Алису, дважды говорил себе, что это не сон, и на тебе — сон... Тепло ее не остыло, губы ее шероховатые на щеках, запах ее от меня исходит, вот он... и — сон? Сон...
      Какой жестокий сон! А если сон в руку? Если это предсказание, телепатия? Не могут такие сны сниться просто так!
      Я вскакиваю на кровати и оглядываюсь в темноте сумасшедшими глазами. Я найду ее. Сейчас же. Я услышу ее «да» или «нет», а без них, без определенности, я не проживу теперь ни дня!
      Я бегу по темным, разбитым улицам поселка, спотыкаюсь, протягиваю руки, как слепец.
      А если ее нет? Если она гуляет с кем-то? С кем? Скорей всего с Фрэнком. Я разыщу их. О, как я буду с ним драться, с каким наслаждением я буду с ним драться!
      Ее дом тих и темен. Другие дома тоже темны, и похоже, что сейчас глубокая ночь. Надо подождать, надо отдышаться, в голове колотится так, что я ничего не слышу. Уф!.. Вот и тишина: ни голоса, ни звука, даже псы не взлаивают. Я подбираюсь к черному окну и стучу в раму. Тихо... Стучу еще. Опять тихо внутри. Алиса, милая, проснись, где же твой чуткий девичий сон? Какой там чуткий, чуткий он у тургеневских барышень, томящихся от безделья, а ты наломалась за день в своей столовой, и сон тебе — избавленье...
      — Алиса... — зову я, когда слышу скрип дощатого пола. — Алиса, открой!
      — Кто? — слышу я ее шепот.
      — Это я, Алиса, я, Саша, ты прости...
      Створки окна проплывают над моей головой, потом обрушивается водопад ее волос, потом, под ним, ее лицо.
      — Алиса, милая... — я задыхаюсь. — Алиса... Я умру без тебя!
      — Тише, тише, сумасшедший, ты пришел сказать мне это?
      — Да. Я люблю тебя.
      Я смотрю вверх, на нее, прекрасную как никогда в этом лунном свете, в этом обжигающем девичьем запахе, изливающемся из ее окна, и вдруг остро осознаю свое ничтожество. Но Алиса, похоже, этого еще не понимает, движима состраданием ко мне — горемычному, пожалеть которого успели уже все старухи поселка, она машет рукой, разрешая мне воспользоваться окном, и через мгновение я в комнате. Грациозно, как богиня, проходит Алиса несколько шагов до постели, медленно проходит, не заботясь о своей почти прозрачной, пронизанной луной рубашке, а я — убогий, ошеломленный, потерявший дар слова стою, как пень, не в силах повторить свое признание.
      «Алиса!.. — стонет моя душа, и в этом имени все не найденные мной слова, вся боль моя и вся любовь. — Алиса...»
      Она закутывается до подбородка одеялом, я лунный пепел, лунный прах ее волос мерцает от малейшего ее движения;
      «Алиса!..»
      Она молчит, ни о чем не спрашивает, она дарит мне спасительные секунды, они падают убийственно быстро и просачиваются куда-то в пол между нами, а я молчу.
      — Али...са, — раздается чей-то жалобный голос. Неужели мой? Я не вижу ее
       глаз —смех ли в них, презрение, жалость? — и делаю несколько шагов вперед.
      Алиса молчит, ее глаза печально смотрят сквозь меня.
      — Сядь, — говорит она чуть слышно. — Ты пришел потому, что тебе плохо?
      Ее теплый голос подает мне надежду хотя бы на то, что я не буду осмеян, и из меня наконец вырывается:
      — Потому что я люблю тебя, Алиса!
      И я говорю, говорю, говорю... Говорю, что это не просто любовь, это судьба, рок, стихийное бедствие, что погибну без нее, а с ней... С ней! С ней!!! Я захлебываюсь от внезапно открывшихся мне возможностей того, что смог бы я ради Алисы — все!
      И вдруг она зевает. Не стесняясь, не прячась и даже не прикрыв рта рукой. И я, растерянный, замолкаю. Алиса виновато улыбается, но через секунду глаза ее становятся дерзкими:
      — Устала я, как... А ты чудной. Весь сон сбил. Такого мне еще никто не говорил... - смотрит она на меня с какой-то внезапной мыслью в лице, будто оценивает и решает что-то. — Иди сюда.
      Она пододвигается, и не успеваю я сесть на краешек кровати, как руки ее обвивают мне шею, тянут вниз, преодолевая мое замешательство, пока мое лицо не утыкается во что-то мягкое. Испуганный, я вырываюсь и вижу Алису под собой обнаженную и спокойно глядящую на меня.
      — Ну что ты, дурачок, что ты? — нежно водит она пальцами по моим губам. — Поцелуй меня...
      ...Она лежит, закрыв глаза, волосы ее разметались, руки послушны — от этого можно сойти с ума!
      Внезапно она вздрагивает, брезгливо вытирает щеку тыльной стороной ладони, открывает глаза и говорит мне голосом совершенно трезвым и звучащим для меня поэтому как гром среди ясного неба:
      — Сними хоть свитер-то, мокрый как мышь.
      Я вскидываю голову, словно от удара. Встаю и, дрожа от стыда и унижения, одеваюсь. Через минуту на улице, через пять — дома, а через десять моя первая любовь проходит.


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter