Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Сайга »»   

Сайга


Глава четвертая

Ночью меня не мучат кошмары. Мне не снятся несчастные сайгаки, и я не просыпаюсь в липком поту, схваченный охотинспекцией. Я сплю как навкалывавшийся человек, как работяга.
      Я просыпаюсь долго, тяжело, нехотя, как просыпаются после несчастья или крепкой пьянки. Как ни долго, но все же просыпаюсь, потягиваюсь и вскрикиваю от одновременной боли всех мышц. Что я, вагоны разгружал, что ли?
      Охота... Я закрываю глаза и вижу куски из этой нереальной ночи, куски погони, куски своего триумфа и своего позора. Я вижу крупные планы, как в кино: перебитую сайгачью ногу, болтающуюся на полоске шкуры, удар сапога, пыльные капельки черной крови, разбегающиеся по земле. Я слышу перепалку ружей, злой, капризный визг карабинных пуль, стук пыжей по лобовому стеклу, вспоминаю запах пороха и крови, запах горячих внутренностей, горький запах раскатанной колесами полыни. Я вспоминаю крепкую отдачу карабина и повожу ноющим плечом, вспоминаю его тяжесть в вытянутой руке и забитое дуло...
      И вдруг до меня доходит, что впервые в жизни я стрелял по живому. Я убивал.
      Однажды, на учебных стрельбах, мне пришла в голову мысль: что бы я чувствовал, если б на мушке сидело не черное пятно мишени, а шевелилось человеческое тело? И я ничего не смог ответить себе. А что я чувствовал вчера?
      Азарт. Абсолютный, всепоглощающий азарт. И жалость, боль перед жертвой. Да и то вначале. Значит, убивать привыкают?
      Но сайгаки мне милы и симпатичны, а я жалостливый, не жестокий, я точно знаю. Куда же теперь отнести того несчастного кролика, от криков которого я чуть не сошел с ума? Неужели в азарте способны утонуть и человечность, и жалость, и брезгливость, и страх перед законом? Значит — да. А может, все это нужно и необходимо? Может, это и есть взросление, мужание? Ведь не один Титыч с компанией разъезжает по степи и недаром, видимо, смеялись надо мной деревенские парни, обдиравшие кролика? Да и эти смеялись тоже? А вдруг я себя не знаю?
      А Титыч жестокий? А Решетняк? А Кибицкий? Колька? Нет, нет и нет. Они же нормальные отзывчивые люди! А почему же на охоте они другие? Разве может быть такая раздвоенность? А не похожа ли она на раздвоенность фрицев, хранивших умильные семейные фотографии? Эк куда хватил! Да каждый из этих мужиков, не дрогнув, придавит любого фрица.
      А что такое вообще — жестокость? Щенков в топке жечь — жестоко? А топить — гуманно? Сайгу вот так бить — жестоко? А по лицензии, почти так же?..
      Я окончательно запутываюсь, но совесть моя явно потяжелела, ей не нужны теоретические выкладки. Балдахин колышется, похоже, что Колька проснулся.
      — Коль, а Коль!
      — Чего?
      — Ты не спишь?
      — Сплю.
      — Ну тогда спи. Коль, а браконьерствовать нехорошо.
      — Да ну?
      — Слушай, я серьезно. Ты вот сознательный, Надю бережешь, а народное богатство грабишь, тебя совесть не мучит?
      Колька откидывает полог и внимательно смотрит на меня. Он видит, что я не шучу, и берет сигарету. Я вижу его курящим натощак в первый раз.
      — Мучила! — выкрикивает он со злобой.— Как и тебя сейчас! Но давно! Когда еще дураком был! А потом жизнь научила...
      Споткнувшись на крике, видимо поняв, что сейчас надо не так, он продолжает спокойно:
      — Знал я одного промысловика, из карабина полкирпича влет расшибал, была у него лицензия на Две тысячи штук. Так мы с ним, за одну ночь полторы сотни взяли, понял? — вскакивает он на кровати. — Полторы сотни! Сколько же он за сезон стреляет?! А остальное— влево! И за то за другое — денежки. Ему можно, да? А помнишь, две «Волги» у нас торчали? — распаляется Колька.— Высокое начальство, а я с ними за ночь полстепи объездил! Пальбы!..— он зажмуривает глаза.— А из машины черта с два выйдут, боятся ручки испачкать.
      — Так у них небось разрешение...
      — Бумажка? А карабин, а прожектор, а машина? Вы знаете, что такое браконьерские методы охоты? — паясничает он. — Им можно?
      Колька успокаивается и запускает струю дыма в потолок:
      — А сколько я этого мяса в район перевозил! И кому!.. Не поверишь.— Помолчав, он добавляет философски: — Я чем больше живу, тем больше убеждаюсь, что нынче без этого не проживешь, каждый химичит где может. А о природе не волнуйся, мясо ж не закапывают, оно ж людям идет. Почитай, если
      грамотный.
      Он вытаскивает из бумажника затертую газетную вырезку и подает мне. В заметке написано, что заготовительные хозяйства Казахстана и прилегающих областей при возможностях ежегодного отстрела двести тысяч голов едва справляются с пятой частью этого количества. Судя по шрифту и бумаге, газета была центральная.
      — Успокоился?
      Мне и вправду становится легче, гораздо легче.
      — Все равно закон-то есть?
      — Закон писан когда? — добивает меня Колька.— Когда их по пальцам перечесть можно было! Потому и объявили сайгаков заповедными. А теперь на них с палкой охотиться можно, ты еще ход сайги не видал весной
      и осенью — тучи!
      И от моих переживаний не остается и следа.
      Сегодня воскресенье, а воскресенье здесь самый скучный день. Ну что тут делать? В лес не сбегаешь, рыбку не половишь, в футбол не поносишься. Поваляешься до полдня в постели, почитаешь прошлогодний журнал, походишь по комнатам, потреплешься, в картишки сгоняешь пару часиков, а повезет — и в шахматы, и весь вечер пролежишь, глядя в потолок и в который раз воображая картину возвращения «блудного сына»: как входишь в костюме, как щелкают никелированные замочки, как появляется пачка сиреневых... Сколько же там может быть? Если в месяц... четыреста, это уж точно, значит... Пятерка в день на еду, не больше, это сто пятьдесят в месяц, остается двести пятьдесят, их на книжку. Двести пятьдесят на двенадцать.., три тысячи! Хорошо!
      Ну, можно, еще вдарить по кислому пиву, а то и чего покрепче и погорланить, поматериться на площади у магазина, но меня это не привлекает. Можно пойти в забросанный окурками клуб и посмотреть там какую-нибудь муру, наверное, можно встретить там Алису, но тогда без знакомства со шпаной Верзилы Фрэнка не обойтись. Да и одному с ними легко познакомиться. Достаточно пару раз отвести в сторону взгляд и тут же подкатится к тебе чумазый карапуз и запустит руку в карман. Ты его, естественно, шуганешь, и будь здоров — окружен: «Зачем мальца обижаешь? Извинись», а то и сразу в морду.
      Ну, а проберешься в зал, да еще, не дай бог, с девушкой — совсем пропал: гогот, свист, смачное щелкание и похабные комментарии в определенных местах, либо молчи, позорься перед своей дамой, либо выступай,— и опять мордобой.
       Жаль, здесь нет ребят из нашей части. Пяток человек, и был бы порядок, а что я один сделаю?
      У Кольки проблемы свободного времени нет, ему дня не хватает: набивает патроны, заколачивает капсюли, картечь катает, чистит без конца свою берданку.
      - Коль, хочешь я тебе помогу патроны заряжать?
      Колька стоит у окна и, морщась, скоблит тупым лезвием свои рыжие щеки.
      - Нельзя, - отвечает он. – Порядочный охотник эти дела никому не доверяет. А у меня заряды особенные.
      Прокантовавшись до обеда, я выхожу на улицу, просто так, куда глаза глядят. И ноги сами приносят меня к клубу. Но Алисы здесь нет. Зато фрэнковская братия в сборе. Их семеро, в основном доармейская шелупонь, но двое моего возраста: сам Фрэнк и, видимо, его первый зам, костлявый парень в похабнейших черных очках, затянутый донельзя польским джинсовым костюмом с самодельными вышитыми ярлыками, где только можно: «Super star», «Love me».
      Он то и дело прищелкивает пальцами, сплевывает и ходит сутулясь, вихляя ногами, изображая супермена. Похоже, что он первый кандидат на освободившееся после Фрэнка место за решеткой. Сам Фрэнк сидит развалясь на скамеечке, в безупречных белых зубах его папироса, глаза прищурены, и потому он кажется отсюда даже красивым. Все остальные топчутся вокруг, тряся замусоленными клешами, курят и методически оплевывают землю в радиусе двух метров.
      Какой-то гордый, самолюбивый человечек внутри меня мешает уйти отсюда. «Что, трусишь? — спрашивает он.— Сматываешься?»— «Ни капли»,— отвечаю я, усаживаюсь неподалеку и закуриваю.
      Замечен. Рассматривают. Делаю по возможности независимый взгляд и спокойно кладу его на Фрэнка, затем на зама. Переговариваются, выясняют, наверное, кто такой. Что ж, это уже кое-что. Но «живца» все-таки запускают, вот он, идет козявка, наглый, безнаказанный, воспитанный кодлой, которой все равно что ты за человек, лишь бы не боксер и не самбист.
      — Закурить есть?
      — А тебе мамка разрешает?
      Малый сбит с толку, но находится:
      — Не твоя забота.
      Он запускает грязные пальцы в пачку и выдергивает оттуда штук восемь сигарет прежде, чем я успеваю что-то сделать.
      — Дурно не будет? — заботливо спрашиваю я, и тут парень обмишуривается.
       — Не твоя забота,— повторяет он и топает к компании.
      Им не надо рассказывать, они все слышали.
      — Ну, ты, поди сюда,— неожиданно визгливым голосом говорит «супермен» и ощеривается, отчего очки сползают на нос.
      — А я тебе очень нужен?
      — Очень,— радуется тот предстоящей забаве.
      — Тогда подойдешь сам.
      Все это говорю не я, а тот человек внутри меня, я же отчего-то сжимаюсь в комок, но это еще не страх.
      Он удивленно вскидывает брови, так что они даже вылезают поверх очков, потом, усмехнувшись, идет ко мне. Остальные за ним, нехотя, со скучающими физиономиями. Фрэнк остается.
      «Со свитой? На всякий случай?»— понимающе киваю я и поднимаюсь. Что ж, нас на заставе тоже учили кой - чему.
      «Супермен» делает знак, все останавливаются, а он подходит, но, увидев, что я на полголовы выше, сразу не бьет, а начинает беседу.
      — Ты не бойся,— ласково говорит он и смотрит мне куда-то в шею,— мы с тобой вдвоем разберемся, ребята на шухере постоят.
      — Очки - то сними, разобьются,— спокойно предлагаю я ему и удивляюсь себе: я впервые в такой переделке.
      Я вижу: он дрогнул от моей уверенности, которая должна быть чем-то подкреплена, и бить первым уже не будет. Но я ошибаюсь. Он несильно толкает меня в грудь, но я лечу на землю, потому что «козявка» незаметно пробрался с тылу и встал за мной на четвереньки. Он бьет меня влет, ногой, удара я не чувствую, вскакиваю прежде, чем кодла смыкается надо мной, и стремглав лечу в сторону. За мной бегут, каблуком я выбиваю из низенького забора штакетину и, зажав ее, ощетинившуюся ржавыми гвоздями, поворачиваюсь им навстречу.
      — Скоты!..— шиплю я, дрожа от ненависти, и прицеливаюсь в голову ближайшего.— Семь на одного, да? Ногами, да? Ну!.. Кто первый?
      Кодла тормозит, а со скамейки поднимается Верзила Фрэнк. Я оглядываюсь, ища, чем бы заслонить спину, и вижу Михаила Титыча. Он быстро оценивает обстановку, становится рядом и говорит, весело потирая волосатые руки:
      — Давай разомнемся маленько.— И добавляет Фрэнку: — Ты что, Федя, недосидел, что ли, иль понравилось там?
      — А я отдыхаю, начальник,— смеется тот и машет веточкой, проходя мимо.
      «Ребята» видят, что теперь пахнет настоящей дракой, а не забавой, и отходят, конфликт исчерпан.
      — Вовремя вы,— я отряхиваю брюки.
      — Да,— улыбается он,— как в кино. Чего они к тебе прицепились?
      — Черт их знает.
      — Держись подальше, народец подленький. А ты злой... Ну что, снайпер, стрельнем?
      — Давайте.
      Михаил Титыч живет, оказывается, неподалеку от клуба в типовом одноэтажном домике о трех комнатах. Эти домики обрамляют улицу с двух сторон, одинаковые, как километровые столбы. Только заборы у всех разные. И чего у нас так любят заборы? Огораживать-то нечего, все дворы голые, просматриваются насквозь, а вот, поди ж ты, понаставили, как на выставке. Тут и голубые, и зеленые, и розовые, и железные, и дощатые, и бетонные, и низенькие, и в рост. Ну, а двор есть — пес нужен. Ему будочку на зиму, навес на лето, кур запускать можно, а то и хрюшек— хозяйство! Куры гадят, хрюшки роют, за забором ни травинки, летом пыль, в слякоть грязь, и надо всем этим днем и ночью собачий перелай. У Титыча такой волкодавище — глядеть страшно, но ему есть хоть что охранять: гараж кирпичный. Да и внутри дома как в шкатулке: ковры, хрусталь, «стерео»— уютно. Когда-нибудь и я себе так сделаю.
      Жена Титыча приветливая и полная белоруска с певучим говором, таким странным для этих мест.
      — Галя, мы через часик и по-празничному,— щелкает Титыч по горлу и подмигивает мне. Да, верно, кто бы ни выиграл из нас, а пить все равно придется.
      Титыч снимает с ковра мелкашку, сует в карман пачку патронов, и мы идем за дом, на запущенное футбольное поле. По дороге он поднимает пустую консервную банку и ставит ее на ящик:
      — Я три, и ты три.
      После каждого выстрела банку приходится поднимать, и все шесть пуль в ее донышке.
      — Отойдем подальше.
      Мы стреляем уже метров с тридцати, но все равно в донышке двенадцать дырок, и банка приходит в негодность.
      — Так дело не пойдет,— говорит Титыч,— надо что-нибудь посерьезнее.
      — И потемнее, — добавляю я, — плохо видно.
      — Да,— соглашается он и подзывает вездесущих, как воробьи, пацанов: — Мужики, кто знает, где бутылки есть? Пустые, зеленые.
      Стриженный под нулевку ушастый «мужик», которого я где-то видел, вскидывает на меня хитрющие глаза:
      — Я! В общаге! Их там — во!..— он взмахивает руками.
      — Точно,— подтверждаю я.
      Ребята уносятся, а мы перекуриваем. Титыч молчит, щурится, смотрит куда-то вдаль и, похоже, не имеет ни малейшего желания разговаривать. Как будто ничего не случилось. И молчание наше красноречивее всего доказывает обратное: случилось.
      Появляются пацаны с рубашками, полными бутылок, а за ними тянутся первые зеваки. Для поселка это событие, Титыча знают все.
      Завгар расставляет десять бутылок и с интервалом — еще десять.
      — Твой ряд, и мой ряд. Кто первый?
      Я бросаю монету. Первый — Титыч. Он прицеливается и замирает, но сразу видно, что стойка у него неправильная: левый локоть висит, корпус прямой, руки напряжены — устанут. Я смотрю на кончик ствола и вижу, как он подрагивает. Но расстояние невелико, и Титыч разбивает все десять штук.
      Я начинаю волноваться, потому что зрители одобрительно шумят, уверенные в его победе. Я вижу здесь и фрэнковскую братию, и Кибицкого, и... Алису. Она стоит с подругой неподалеку от него и слышит то, что он рассказывает. Что же ты болтаешь, лысый черт?
      — Михаил Титыч, могу я тремя выстрела ми проверить пристрелку?
      — Пожалуйста,— пожимает тот плечами и отходит в сторонку.
      Я остаюсь один. Выбираю на ящике самый черный сучок и стреляю в него дважды с колена, стараясь четче фиксировать руку. Пули входят рядышком, но на два пальца ниже сучка. Делаю поправку на диоптическом прицеле и стреляю еще раз — точно. Публика разочарована, это слышно. Кладу бутылки донышками к себе и отхожу. Перевожу корпус назад, выставляю левое бедро, упираю в
      него локоть. Центр тяжести на правой ноге, прицеливаюсь и плавно, на выдохе, нажимаю спуск.
      Подхожу к восьмому донышку, и мною овладевает все тот же комплекс супермена: так и подмывает бахнуть пару раз навскидку, не целясь, но я справляюсь с собой и прицеливаюсь тщательнее обычного — все десять!
      Титыч не успокаивается, ставит себе тоже десять донышек и выбивает семь.
      Вот теперь у меня дрожат руки. Я принимаю поздравления от Кибицкого, знакомых ребят, а Титычу говорю, когда он подходит:
      — Вообще-то у меня первый разряд. Это было нечестно.
      — Тем более молодец,— похлопывает он по плечу.— Ставлю ящик пива!
      Азарт охватывает стреляющую публику. Кто-то бежит домой за патронами, пацаны приволакивают третью партию бутылок и божатся, что больше в поселке нет ни одной, стреляет и Фрэнк, и джинсовое чучело, сняв все-таки очки, и Кибицкий, и еще кто-то, стреляют уже по пяти бутылкам, но и пять из пяти не выбивает никто.
      — Ты научишь меня так стрелять?
      Я оборачиваюсь, это Алиса.
      — Научу.
      — Когда? — звучит требовательный вопрос.
      — На это надо много времени...
      — Пусть! — покусывая губы, она смотрит на меня глазами, от которых перехватывает дыхание.— Когда?
      — Завтра...— говорю я сам не зная чего.
      — Здесь же?
      - Да.
      Алиса удовлетворенно встряхивает головой идет прочь. Многие провожают ее взглядами.
      А мы с Титычем идем пить пиво.


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter