Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Сайга »»   

Сайга


Глава третья

Третий час кружим мы по степи, третий час до мельтешения в глазах всматриваемся в горизонт, и каждую секунду уже третий час я жду над ухом внезапного, как выстрел, торжествующего крика «Сайга!», но третий час тихо в степи: жужжит мотор моего «сто тридцатого», побрякивает бортами кузов, похрустывает под баллонами растрескавшийся солонцовый наст; остыло солнце, опустилось к горизонту, а ветер, неразлучный со степью ветер, наметал на небесах такую облачную красотищу, что невозможно от нее оторвать глаз. Я выкручиваю шею, пытаюсь охватить взглядом эти колоссальные громадины, неизвестно почему парящие, разглядеть их клубящиеся глубины, запомнить эти фантастические, ежеминутно меняющиеся формы и оттенки, от зловеще-лилового до нежнейшего золотисто-розового,— с какой неземной палитры сошли они?
      — Заметил что? — внимательно смотрит на меня Титыч.
      — Нет... показалось,— откидываюсь на спинку.
      — Смотри крепче,—расслабляется и он,— машину тоже смотри...
      Почему смотреть машину, мне неясно, но я все же оглядываю розовый горизонт новыми глазами — пусто, и незаметно кошусь на Михал Титыча. Он сидит в телогрейке, ватных брюках поверх кирзовых сбитых сапог, ушанке,— ночи в степи холодные, упрятав в коленях карабин с облупленным прикладом, и, кажется, спит. Но солнце вдруг сверкает в щелях его набрякших век, и я вижу прозрачные зрачки, цепкие и внимательные.
      — Остановись-ка,— неожиданно приказывает Титыч,— помозговать надо, бензин палить немудрено дело.
      В кузове у меня сидят трое. Они подходят к заднему борту и дружно увлажняют колею. Потом рассаживаются на корточках вокруг Титыча. Титыч, сидя на подножке, раскладывает на коленях самодельную карту, непонятно разрисованную цветными карандашами.
      — Давайте думать,— говорит он,— по всему видать — сайга еще не пошла, искать надо.
      — Ясно дело, не пошла,— уверенно, как о давно известном факте, говорит Кибицкий.— Пошла бы — так хоть палкой ее бей. Я говорил, не надо ехать.
      — Сейчас мы вот где,— не обращает на него внимания Почка,— дальше на север смысла нет забираться. Там степи колдобистые... А не махнуть ли нам через саксаульники к Ташкентскому тракту?
      — На большой такыр выйдем? — не глядя в карту, равнодушно спрашивает Кибицкий.— Не просох он еще.
      — Высох как миленький,— убежденно вмешивается Илья Егорыч Решетняк, добродушный полный дядька, наш кладовщик.— У меня колодец на солонце стоит, и уж который год примечаю: как корка на нем схватится —
      стало быть, и такыр подсох.
      На Решетняка залюбуешься — настоящий охотник. Сапоги белого войлока, кожей расшитые, в таких не по степи бегать, а в ансамбле плясать, через пузо огромный патронташ блестит гильзами, да не какими-нибудь картонными, как у всех, а латунными, да и они не черным порохом — «соколом» набиты. Ружье — игрушка, вертикалочка в чехольчике, а не курковка с третьими уж стволами, как у Кольки. Лицо чистое, румяное, говор мягкий, украинский. Ему бы ягдташ на пояс, тирольку, а не ушанку — и вылитый тургеневский помещик, охотой развлекающийся.
      Третий — Колька Квасюк. Он помалкивает, слушает стариков, запоминает. Очень уж Колька до охоты жадный. Мне-то на нее наплевать. Титыч и сам мог бы за руль сесть, но машина должна одни руки знать, сам он это мне сказал.
      — Крути обратно,— приказывает Титыч.— До тракта и направо.
      — А где этот тракт-то?
      — Да мы ж переезжали его. Я пожимаю плечами.
      — Степь помнить надо,— наставительно, но без упрека говорит он.— В степи заплутать, что плюнуть.
       -Тут и запоминать-то нечего, плоско везде, а заблудишься — езжай по какой-нибудь дороге, куда-нибудь да выедешь, бака на триста верст хватает.
      — В степи нашей и тыщу верст покружишься и сгинешь и знать не будешь, что до людей много раз рукой подать было...
      — Как так, видно ж далеко?
      — Узнаешь еще.
      Вот он — Ташкентский тракт. Широкая укатанная колея. Ни насыпи, ни покрытия, ни тем более километровых столбов. Только красная пыль на окрестных колючках да кое-где по обочинам обуглившиеся шины. Отойди на двадцать метров, не увидишь дороги.
      Что за прорва эти степи!
      Кажется, можно ехать по ним всю жизнь — без конца они, без края! И все та же будет потряхивать колеса колея, дымящаяся солонцовой пылью, та же пожухлая травка, камни или телефонные столбы будут мелькать по обочинам, тот же горизонт, бугрящийся сопками, будет висеть в раскаленном воздухе и колебаться, словно мираж. Изредка, будто подарок, явится на макушке столба орел, сомлевший от жары, с пленочными глазами, но тем не менее зоркий и недремлющий. Ну а повезет — спугнешь стадо сайгаков, прыснут они прочь от дороги,— неуловимые желтые стрелы, обозначая свой бег над степью светлыми бурунчиками пыли — и опять ничего.
      Прокатились мы напрасно, чует мое сердце. А я ведь никогда не видел вблизи сайгака.
      Неожиданно тряска прекращается, мы выскакиваем на такыр.
      Ранней весной тают снега в степи и илистая вода скапливается в низинах. Скоро она высыхает под мощным казахстанским солнцем, обнажается ровное, как аэродром, дно, высыхает и растрескивается. Только мотор и ветер слышишь, когда едешь по такиру, рессора не скрипнет. Кажется, поставь стакан на капот,— не шелохнется в нем вода.
      — Направо руль, и газу,— командует Титыч.—Так. А теперь краешком вокруг объедем, километров тридцать тут. Ребята, гляньте, след неглубокий? — кричит он, высунувшись в окно.
      — Нет следа, твердо, высох такыр! — захлебываясь встречным ветром, кричит Колька.
      Он один неутомимо осматривает горизонт, сильно щуря слезящиеся глаза. Кибицкий и Решетняк давно задрали воротники и сидят спиной к ветру.
      Между тем солнце опускается все ниже, и дневная жара спадает. Остается полбака бензина...
      — Сайга...— произносит вдруг Титыч и выпрямляется.
      Тотчас слышен крик Кольки, сорванный, визгливый, и одновременно удар по крыше:
      — Ребята, сай-га-а!!!
      Кузов оживает грохотом каблуков и прикладов.
      — Тише, мать вашу...— высовывается Титыч,— она вас за десять верст чует.
      Я смотрю туда же, куда и он, но ничего не вижу.
      — Лево пошел... еще левее... так.
      Титыч спокоен и устремлен вперед, он весь в глазах, а они где-то там, на горизонте, только правая рука его медленно лезет за пазуху и появляется, ощетинившись блестящей обоймой. Патроны острые, как жала, и нацелены они туда же, куда и глаза Титыча. И я наконец вижу живую желтую цепочку на фоне расплавленного закатного неба.
      — Прибавь...— пропихивает сквозь зубы завгар.
      Я вжимаю педаль газа в пол и перестаю ее чувствовать, но все равно давлю все сильнее и сильнее. Трое в кузове держатся за передний борт, они пригнулись вперед, как жокеи.
      А рука завгара продолжает движение. Она ползет с обоймой вниз, вдоль ствола, клацает затвор, открывая пустую черную щель; пощелкивая, патроны один за другим исчезают в ней и наполняют ее до краев. Клац — и патрон в стволе, а палец теребит флажок предохранителя.
      А сайгаки уже недалеко. Их десятка полтора. Я хорошо вижу их тонконогие фигурки, застывшие словно в удивлении, и рогач, самый крупный из них, нерешительно топчется. Самки сбиваются вокруг него, косятся в нашу сторону. Наконец рогач принимает решение и устремляется к ближайшим холмам, и стадо за ним вытягивается в цепочку.
      — Отсекай! — кричит Титыч.— От холмов отсекай, там не возьмем, уйдут!
      Я беру руль вправо, но он хватает баранку и еще круче заворачивает ее. Это уж последнее дело — хвататься за руль, но, взглянув на Титыча, я заглатываю все свои слова. Мы мчимся к кромке такыра, мы сближаемся со стадом, которое бежит туда же, но где пересекутся наши пути — до нее или за ней? Но скорость наша больше, и я уже вижу эту точку и понимаю, что путь сайгакам отрезан. А они бегут, бегут, упрямо надеясь на ноги. Какая же у них скорость, если у меня сто десять? Прямо над моим ухом оглушительно раскалывается воздух. Еще раз! Еще! Куски пыжей стучат по лобовому стеклу, но попаданий не видно.
      Вдруг рогач резко прыгает в сторону, стадо в каких-нибудь десяти метрах от машины разворачивается и бросается вспять. А в кузове стволы разряжены, звенят пустые гильзы, щелкают курки, но поздно: наш радиус поворота гораздо больше, и Титыч успевает прорычать обо всех матерях, пока я опять вдавливаю акселератор в пол. А сайгаки мелькают уже далеко. Но под моим капотом сто пятьдесят «лошадей» — целый табун несется за десятком обезумевших от страха сайгаков, и уйти от него не просто. Мы настигаем их опять, и я отчетливо вижу вытянутые в струнку спины, пригнутые головы, размытые бешеным темпом ноги.
      — Заходи слева! — приказывает Титыч.
      Он высовывается по пояс в окно и замирает, прильнув к карабину, только полощутся на ветру его седые космы. Мы равняемся с крупной самкой, она последняя в цепочке, и похоже, что Титыч метит именно в нее.
      Бах!!! Тело завгара дергается, позади самки вспыхивает пыльное облако, и пуля с капризным злым воем рикошетит в небо. Бах! Бах! Еще два облачка перед самой мордой сайгачихи, но так же стремителен и прямолинеен ее бег. Бах! Самка хряпается оземь, летит кубарем, ломая кости, и пылит метров двадцать на спине, судорожно дергая ногами. Я сбрасываю газ...
      — Вперед! — рычит Титыч.
      Я не узнаю его. Какой бес вселился в степенного кряжистого мужика? Движения его молниеносны, под щетинистыми щеками желваки затянулись в тугие узлы, побелевшие ноздри подрагивают, а от глаз его становится страшно.
      С большим запасом скорости я догоняю усталое стадо. В кабине с обоих бортов гремят выстрелы, звенят гильзы, летят клочья пыжей, картечь щелкает по земле, разлетаются в брызги камни от карабинных пуль, и падают один за другим сайгаки. Цепочки уже нет: животные мечутся, взмывают свечой в воздух, останавливаются перед летящей машиной, и я каждый раз, помимо своей волн и несмотря на ругань Титыча, ухожу от столкновения.
      — ...Такую охоту! — бесится завгар, лихорадочно заталкивая новую обойму, режет меня взглядом и мажет раз за разом по виляющему перед капотом одинокому вожаку. Наконец, без видимой причины, тот останавливается, ноги его, дрогнув, подгибаются, и он покорно ложится, не опуская головы с лирообразными, просвечивающими на солнце рогами, и нет страха в его телячьих глазах!
      — Стоп!
      Охотники спрыгивают на землю, спокойно подходят к нему и закуривают. Мне страшно идти туда, потому что там сейчас будут убивать; в детстве я видел, как убивают кролика, и плакал, забившись под кровать от его пронзительных криков. Но спрятаться в кабине невозможно, к тому же мне хочется посмотреть на сайгака вблизи, может быть, даже погладить его, и я нерешительно иду туда.
      Решетняк с опаской трогает полуметровые рога и прищелкивает в восторге языком. Титыч с ненавистью смотрит поверх меня, потом на сайгака, косящего влажным черным глазом, хрипло вскрикивает: «Две обоймы... падла!» — и вдруг бьет с размаха сапогом по горбоносой голове. Сайгак вскакивает, но тут же падает под тяжестью Кибицкого, навалившегося сверху. Кибицкий, ухватив за рога, прижимает рогача к земле. Колька выдергивает из-за голенища плоский синеватый нож и двумя движениями перерезает напряженное сайгачье горло. Кровь бьет струей, брызжет на сапоги, разбегается пыльными черными шариками по земле. Тонкие ноги дергаются в конвульсиях, разбрасывая камешки, предсмертный хрип удивительно громок и долог, но постепенно затихает.
      Колька, раздвинув сайгаку задние ноги, отрезает что-то, брезгливо отбрасывает в сторону, вспарывает брюхо, вываливая из него навозную жижу, дымящиеся и, кажется, еще пульсирующие внутренности, засучив рукава, залезает вовнутрь по локоть, прокалывает диафрагму; потом сайгака растягивают за ноги, тряся и сливая кровь, а он еще живет — я вижу это по глазам, и тело его подрагивает. Затем его волокут к борту и, трижды размахнувшись, тяжело забрасывают в кузов.
      Кибицкий с Колькой моют руки, поливая друг другу из фляги, Решетняк сортирует патроны, Титыч мрачно курит, сидя на подножке, а меня вдруг начинает рвать. Мои наспех разжеванные утренние котлеты, макароны, что-то еще перемешиваются с едой сайгачьей, с кровью, с кишками. От этого зрелища мне еще хуже, и я стою, согнувшись, до пустых спазм.
      Все удивленно переглядываются, а Титыч отводит меня в сторонку, сует флягу и успокаивает, похлопывая по плечу:
      — Ну, ну, ерунда, так бывает. Попей водички.
      — С этим все ясно,— Кибицкий отшвыривает папиросу.
      — Ничего еще не ясно,— подсаживает меня завгар в кабину,— отдохни-ка, посиди. — И, отойдя, о чем-то вполголоса переговаривается с Кибицким. Тот слушает, потом молча кивает головой и мельком взглядывает на меня.
      — Поехали.
      Титыч садится за руль, мы разворачиваемся и едем по своим едва заметным следам. К остальным сайгакам Титыч подает задом, и я, сидя в кабине, слышу только шлепки падающих в кузов тел и чувствую подрагивание машины.
      — Интеллигенция!..— доносится до меня голос Кибицкого.— А жрать — так не интеллигенция.
      Я вспоминаю, что частенько в нашей столовой подают сайгачину, и она нравится мне, но я никогда не связывал ее появление с Колькой, приходящим под утро, с его ружьем, с бурыми пятнами на его запыленных сапогах, брюках, с запахом, который приносил он и которым пахли иногда машины. Теперь я знаю — это запах крови. Мы с Титычем едем и молчим, наверное, он меня презирает. Нет, я слишком мелко плаваю, чтобы Титыч презирал меня, наверное, он просто смеется надо мной. Или не понимает, как не понимал меня однажды солдат, застигнутый мною у топки котельной. Старшина приказал ему утопить щенят, и он недоуменно смотрел на меня, потряхивая пустым уже мешком: «Яка ж разныця, товарищу сержант?»
      А действительно — какая разница? Там секунды и здесь секунды...
      Мне хочется нарушить тягостное молчание в кабине, но я не могу преодолеть отвращение к Титычу, когда вспоминаю хрясткий удар сапога по беззащитной голове и замутненные бешенством завгаровские глаза. Я чувствую страх перед таким Титычем, перед неведомой мне глубиной его жестокости, которую сегодня я видел, а завтра, вполне возможно, испытаю на себе.
      Сумерки быстро превращаются в ночь. Степь остывает, и в восходящем от нее токе теплого воздуха колеблются и мигают только что народившиеся звезды.
      — Луны нет, это хорошо,— подает голос Титыч,— луна первый враг охоты.
      Он вроде бы успокоился, в его голосе я не чувствую осуждения — словно ничего не случилось.
      «А второй какой?» —ждет он моего вопроса, но я не могу перебороть себя и молчу как истукан, и молчание это уже явно осуждающее.
      — А второй, парень, враг,— охотинспекция,— отвечает он за меня.
      — А лицензии разве у вас нет? — Мое изумление ломает все барьеры неприязни.
      — Нет,— как-то весело говорит он и в упор, внимательно смотрит на меня.
      Вот она — настоящая-то проверка! — понимаю я этот взгляд. Не на нюни столичные — на страх. Изо всей силы я сгоняю растерянность с лица, пока Титыч не отворачивается к дороге. Я прекрасно знаю, что ждет каждого после встречи с охотинспекцией. Так они еще и браконьеры! «Мы» — тут же поправляюсь я. Нет, все-таки — они, я же не убивал... Что дурачком прикидываешься? Разве ты не знаешь, что тот, кто стоит на стреме, кто подает нож, тоже преступник? Знаю. Значит — «мы».
      Я внимательно оглядываю ночную темноту.
      — Не бойся,— подводит он мне итог.— Со мной не бойся.
      И я знаю, что на охоту меня больше не возьмут. Ну и пусть. Что в этом хорошего — носиться всю ночь по степи, по уши в кровище, рискуя сломать себе шею или угодить в тюрьму?
      — Ты вот почти в городе живешь,— укоризненно говорит Титыч,— в столице. Что захотел — купил. А к нам в поселок привезли прошлый месяц тонну свинины, так мы чуть не половину сразу выбросили — порченая, а остальное, что не съели, вчера,— холодильник наш еле дышит. А у каждого семья, не то что ты — гуляй-ветер. Долго ли твоему «газону» капиталку делали?
      — Неделю.
       — А хорошо ли сделали?
       — Как новенький.
      — То-то. Это тоже сайга, а ты думал? Да если б только это...— усмехается он.— Так-то, Саня... Не все нынче клюют то, что им посыпано. Ну что там со светом? — высовывается Титыч в окошко.
      — Сейчас наладим.
      Спустя минуту в кузове вспыхивает ослепительный свет, конусом ложится на дорогу, обочины, и они белы как днем. Конус дрожит, прыгает, но постепенно сужается и наконец превращается в голубой узкий столб, бегущий, кажется, по самому горизонту. Потом он гаснет на минуту,— свет фар кажется желтым и хилым,— опять зажигается и упрямо обшаривает степь. Мы крутим головами вслед за ним.
      — Грамотно фарит Николай,— довольно произносит Титыч и, помолчав, продолжает: — Беда сайгачья — глаза его. Корсак, волк иль заяц, те глаза прячут, и поди найди его, а сайгак глуп.
      Луч бегает, выхватывая из темноты то могильник, то ночную птицу, то валун, задерживается на мгновение и гаснет постепенно, как постепенно остывает нить лампы. Но в последнюю секунду я успеваю заметить зеленый огонек справа, почти сзади. «Там!»— чуть не кричу я, но что-то мне мешает, и я лишь вздрагиваю.
      Но Титыча не проведешь.
      — Коля! — кричит он в кузов.— Светаника вправо!
      Луч медленно ползет по правой стороне и замирает, дрожа, пересеченный изумрудной цепочкой огоньков.
      — Сайга!
      Титыч резко взглядывает на меня, крутит руль, выезжает на тряскую степь и гасит фары. Колька тоже выключает прожектор.
      Мы едем в полной черноте, и на душе становится нехорошо: вдруг яма? На несколько секунд вспыхивает прожектор, проходит перед машиной, по глазам-огонькам, ставшим крупнее, гаснет. Еще пару раз освещает Колька дорогу, и наконец стадо совсем рядом. Титыч останавливается, глушит движок и перемахивает с карабином в кузов, откуда тотчас спрыгивают Кибицкий и Решетняк и исчезают в темноте. Луч уже не гаснет, носится по стаду из конца в конец, и оно, ослепленное, стоит. Титыч замирает как изваяние в кузове с карабином, но не стреляет. Вожак хорошо виден, и он будто прислушивается к чему-то. Тишина такая, что я слышу топот и прерывистое дыхание бегущего в темноте Решетняка,— Кибицкий тих, как пантера,— рогач тоже слышит, начинает беспокоиться и наконец устремляется вправо. Тотчас грохочет карабин Титыча, пуля с воем вспарывает перед ним землю, и он останавливается. Останавливается и стадо. Желтые вспышки, а затем ружейные хлопки обозначают в темноте Решетняка и Кибицкого. Они по обе стороны от луча и ведут огонь в упор. Проходит несколько секунд, но стадо стоит, только мечутся внутри его белые фигуры, падая почти после каждой вспышки.
      — Запоминай! — кричит Титыч Кольке.
      Колька держит на ремне через шею самодельный прожектор и что-то шепчет, наверное, считает. Рогач вдруг прыгает в сторону, раз, другой, длинно, красиво зависая в воздухе, и исчезает. Свет прыгает за ним, настигает, выхватывая Кибицкого. «Стреляй!» — слышу я его вопль. Кибицкий падает, плюется гильзами карабин Титыча, но сайгак уже далеко, и пули ложатся сзади или, шипя, уходят в черноту.
      — Ушел!..
      Титыч прыгает за руль.
      — Бегом, ребята! — кричит он в темноту и потихоньку едет вперед. Откуда-то на подножки выныривают взмыленные Кибицкий и Решетняк.
      Минут десять, вслепую, мы едем в гору, переезжаем несколько крупных камней на вершине, и начинается спуск. Вспыхивает луч, а в нем — море зеленых огней! Титыч охает. Сайгаки, напуганные стрельбой, устремляются в бег. Спуск кончился, и, на наше счастье, под колесами ровная степь.
      — В гон возьмем! — кричит Титыч в кузов, прибавляя газ. Оборачивается ко мне.— Ну, солдат, покажи, чему учили. Обращаться умеешь?— кивает он на карабин.
      Поняв смысл его слов, я не размышляю ни секунды — у меня ведь первый разряд по стрельбе! Передергиваю затвор, спускаю предохранитель и ловлю на мушку ближнее прыгающее пятно.
      — Рано! — орет Титыч, но я не слышу, я прикидываю дистанцию и упреждение. Пятно прыгает, карабин скачет, но мне удается поймать мгновение...
      — Рано! — слышу я, но плавно нажимаю курок.
      Удар в плечо — и сайгак скрывается в облаке пыли.
      — Молодчина! — кричит Титыч в ухо.
       Следующее пятно — Титыч молчит — удар, и еще один летит кубарем.
      В эти мгновения, растянутые погоней, я успеваю почувствовать все — и азарт, и гордость, и нетерпение — еще! еще!! еще!!! — но оживают ружья, и выбранные мной мишени падают от чужих пуль. В кузове перезаряжаются, и наступает моя очередь:
      Бах!
      — Готов!
      — Ну, Санька!..— не находит Титыч слов. Три патрона — три сайгака, да еще с гону!
      Долго будут говорить о такой стрельбе в поселке, и я, как супермен, почти не целясь, нажимаю курок в четвертый раз. Мимо! Пятый, шестой — все мимо! Я даже не вижу следов пуль, может быть, они идут выше? Я заставляю себя остановиться, когда в обойме остается последний патрон. Сосредоточиваюсь, понимая, что триумф мой под угрозой, долго ловлю момент...— удар! — и торжествующий вопль: сразу двух бегущих рядом сайгаков нанизывает моя пуля!
      Какой рогач! Какой великолепный самец бежит в луче прожектора крупными грациозными прыжками, не тот ли, ушедший от Титыча? Я перезаряжаю обойму...
      — Саша!..— стонет Титыч.
      Рогач матерый — оглядывается, прыгает в стороны, стадо не выдерживает такой темп и рассеивается в темноте. Грохочут ружья, но только заряды Решетняка могут достать цель, а Решетняк все мажет и мажет! Мажу и я, тряска невообразимая, рогач завел нас в ухабы, еще несколько секунд, и он уйдет.
      — Есть! — кричит кто-то.
      С сайгачьей спины, вырванные картечью, летят клочья шерсти, выступает кровь, бег животного замедляется. Нам так хочется, чтобы он упал, мы так неистовы, так сумасшедши, словно этот сайгак нужен нам, как воздух, словно жизнь наша заключена в его смерти, пора стрелять, но выстрелов больше не слышно.
      — Патроны...— сгибается под ветром Кибицкий,— кончились!
       — Саша, Саша...— раскачивается за рулем Титыч.— Са-а-ша!!
      Теперь все зависит только от меня.
      Я стреляю, надеясь на чудо, стреляю, ударяясь головой о крышу и не чувствую боли: мимо, мимо, мимо.
      — Есть!
      Сайгак спотыкается, задняя правая нога его перебита и болтается на лоскуте кожи, но мы рано радуемся: он бежит. Бежит медленно, тяжело, но мы бессильны, а спасение его близко — каменные валуны всего метрах в трехстах. Я нажимаю курок, но выстрела нет, я жду еще и еще — осечка? Но, взглянув на карабин, я вижу пустую щель магазина...
      — Саша, штык! — хрипит Титыч, и глаза его безумны.
      Лихорадочными руками я примыкаю плоский штык и вылезаю на подножку. Сзади в меня вцепляются чьи-то руки, все ближе, ближе спина сайгака, вот она мелькает в темноте прямо подо мною, и я дважды всаживаю штык в извивающийся хребет. Я не чувствую никакого тела, никакого сопротивления, словно я колю воздух, и когда рогач, пробежав немного, падает, машина останавливается, я подношу карабин к фарам: дуло и даже мушка забиты окровавленной шерстью...
      — Ах, Сашка, ах, подлец, ну не ожидал! — орудует ножом Кибицкий, а Михаил Титыч, широко подавая руку, крепко жмет мою, подмигивает и басит на всю степь.
      — Завтра же стреляем на ящик пива...
      Ноги мои подгибаются, словно это я убегал несколько километров от смерти, руки трясутся, я отбрасываю карабин и с наслаждением плюхаюсь на землю — уф-ф!
      — Колька, дай закурить.
      Решетник встряхивает пачкой «Столичных» и щелкает зажигалкой.
      На обратном пути мы подбираем девять сайгаков.
      


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter