Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Сайга »»   

Сайга


Глава вторая

В район меня потащит Колька. Он доволен и тонно-километрами, причитающимися за этот рейс, и моей компанией, и маршрутом: у него там девочка. Пока я получаю у Почки инструктаж и документы, он, задрав кабину своего МАЗа, деловито и весело наводит в моторе последний блеск.
      — Сдадите машину — Квасюк уедет, а ты останешься, — говорит мне завгар, помогать будешь там, на заводе. Рабочий день полный. Вопросы будут, позвони. Все ясно?
      — Ясно.
      — Ну, тогда счастливого пути, — он крепко жмет мне руку и улыбается. — Не подведи, сержант.
      Потом он подходит к сцепленным машинам, осматривает буксир, клыки, заставляет Кольку тормознуть, удовлетворенно кивает: «Пошел!»
      Мы выкатываемся из ворот, но я успеваю оглянуться на вулканизаторную: на ее двери висит замок. «Заболел, что ли, старикан?»— кольнуло сердце.
      Дорога сулит одно удовольствие: в кабине тихо, рулить почти не надо — МАЗ на жесткой сцепке, сиди, крути головой на новые места. Я вижу Колькин глаз и пол-лица в боковом зеркале МАЗа, и когда глаз натыкается на меня, пол-лица улыбается. Я высовываю из окошка руку с поднятым большим пальцем, и Колька в ответ прибавляет газ.
      Дорога до самого горизонта видна как на ладони. Она неспешно изгибается, минуя неизвестно что, и не обещает ничего интересного. Желто-ржавая прокаленная степь усыпляет своим однообразием. Я помню эту степь в мае красную от тюльпанов; они пахли так, что невозможно было надышаться.
      Мы въезжаем в район после полудня и останавливаемся у первой же вывески: «Ас-хана»— чайная. Из зала вместе с клубами табачного дыма валит пьяный мужицкий гомон. В буфете, где за прилавком толстая розовая тетя, почти никого нет. Колька что-то заказывает, но тетя его не слушает:
      — Ребятки, помогите бочку подкатить.
      Мы заходим в ящичную кислую тесноту, ухватываемся за сырую бочку, а тетя шепчет, оглядываясь на вход:
      — Сынки, бежите в милицию, тут в зале которого разыскивают...
      Мы выкатываем бочку, и я вижу под прилавком прикрытые тряпкой несколько фотографий в фас и в профиль. Собравшиеся мужики тепло смотрят то ли на нас, то ли на бочку, а мы, деревенея под их взглядами, молча идем к выходу.
      — Скорей! — Колька бежит к МАЗу.
      С ревом мы пролетаем несколько кварталов и заворачиваем к милиции. Сейчас вышлют оперативную группу, и она задержит опасного преступника, а милиция потом будет жать нам руки и записывать фамилии для газеты.
      В дежурке сидит миниатюрный младший лейтенант. Он невозмутимо выслушивает наше сообщение и разводит руками:
      — Людей нет, машин нет, пост бросить не могу. Зайдите к начальнику.
      Глядя друг на друга, мы поднимаемся по лестнице. Казах-майор, начальник милиции, повторяет то же, но, подумав, спрашивает:
      — У вас есть машина?
      — Есть... — нерешительно отвечаю я.
      — Вот и поезжайте, я дам вам дежурного, а сам посижу за него.
      Младший лейтенант кисло выслушивает майора и не спеша идет с нами. Кобура его пуста, это видно сразу. Я толкаю Кольку и показываю на нее. Колька удивленно пожимает плечами. Да и сам лейтенант не внушает доверия: на полголовы ниже каждого из нас, узкоплечий и тонкорукий — пистолет ему явно бы не помешал.
      Мы входим в асхану. Шум притихает. Лейтенант направляется к столику в углу, за которым сидят трое стриженых мужчин.
      — Предъявите документы,—требует он, и по стремительным глазам лейтенанта, по его напряженной фигуре я понимаю, что он готов ко всему.
      Трое вскидывают на нас тяжелые, как кувалды, взгляды и не спеша извлекают справки об освобождении. Лейтенант проглядывает их, одну складывает, прячет в карман.
      — Пройдемте со мной.
      Человек лет сорока, к которому он обращается, — широкоскулый, грудастый, лопоухий, сверкает на мгновение бешеными глазами, прячет, вонзает их в стол и сидит не двигаясь, только ноздри его подрагивают. Зато медленно встают двое других...
      — Спокойно! — удивительно уверенно говорит лейтенант и чуть отводит руку к пустой кобуре.
      Двое садятся, широкоскулый встает и, наклонив голову, идет к выходу. Мы по бокам, лейтенант сзади. Мне не по себе, я внимательно слежу за ним и вдруг нарываюсь на косой страшный взгляд: «Машину спорть, гаденыш, — приколю...» — еле слышно хрипит он, приняв меня за водителя. Меня окатывает ледяной вал страха, но в следующую секунду меня уже колотит от ярости на себя и от ненависти к этой блатной паскуде, для которой я —гаденыш. Не отводя глаз, и нагибаюсь, поднимаю кусок арматуры и останавливаюсь, приглашая широкоскулого к разговору. Но он уже отвернулся и идет как ни в чем не бывало, заложив руки за спину, а лейтенант недоуменно смотрит на меня. Широкоскулый садится у переднего борта, мы с лейтенантом на корточках по углам кузова, и я вижу отчетливо силуэт «Макарова» в правом кармане его натянувшихся галифе. Рука дежурит неподалеку. «Ну и лейтенант!»— с восхищением смотрю я на него.
      Мы выходим из милиции, и нам не хочется разговаривать. Не то чтобы жалко широкоскулого, но переход от прокуренной и пропитой веселой асханы, от друзей-корешей, от свободы к звону засова, гулким шагам, казенным запахам отделения, этот переход, происшедший по нашей воле и с нашим участием, угнетает.
      На заводе мы бегаем от начальника к начальнику, пока не попадаем к Матвею Ильичу, к которому есть записка от Титыча. Смешливый и молодой, он в два счета улаживает наши дела. Мое «чучело» загоняют в цех, завтра после осмотра оно пойдет по конвейеру. Разыскивая проходную, мы попадаем в цех, где ремонтируют БелАЗы, и застываем там с раскрытыми ртами. Подшипники в человеческий рост с шариками в кулак, коленчатые валы, на которых можно усесться верхом, пудовые гайки — мы чувствуем себя лилипутами. Забираемся в кабину теснее нашей, смотрим с трехэтажной высоты и не верим, что такие громадные колеса можно поворачивать таким обыкновенным рулем.
      — Как на них ездят? — недоумевает Колька.
      — Да... Тут колесо без крана не сменишь.
      На улице уже почти вечер. Небо над головой посинело, покрылось светлыми крапинками звезд, большое солнце краснеет на горизонте, как остывающая чушка на наковальне. Земля ощерилась черными косыми тенями, таящими прохладу.
      — Берем горючее — и к Надежде, — говорит повеселевший Колька, заводя двигатель своего МАЗа.
      — Я-то там на что?
      — А мы тебе подружку найдем, — скалится Колька.
      Мы крутим по пыльным улицам и останавливаемся у трехэтажного кирпичного дома. Колька по-хозяйски вытирает ноги и звонит, сильно и долго нажимая кнопку.
      Дверь открывает светленькая, прозрачная на фоне багряного окна в своем тонком халате девочка с изумленными ненакрашенными глазами.
      — Колька!!!
      Она виснет на его шее, обвив ее руками, а он смущенно оглядывается на меня и гладит ее по спине здоровенными лапищами.
      — Надюш... Ну, Надюш...
      Надя летает по своей квартире, за ней летают платья, кофты, что-то еще прозрачное и неуловимое, и через десять минут, глубоко вздохнув, она появляется в дверях нарядная и счастливая:
      — Ты надолго?
      — До завтра.
      — Зав-тра?.. — переспрашивает она по слогам и так тихо, что кажется сейчас заплачет.
      Они уходят на кухню и о чем-то разговаривают, ежесекундно касаясь друг Друга, встречаясь руками, глазами, и голоса и все тише, тише, и вот на кухне совсем тишина...
      Раздается звонок, Надя бежит на него, после возни в коридоре, приглушенного смеха и шепота в дверях возникает высокая черноволосая девушка. Насмешливо оглядев стол, Кольку и меня, она садится в кресло, достает из сумочки сигареты и объявляет:
      - Меня зовут Ира.
      — Николай,— кашлянув в кулак, глухо выдавливает мой друг. Я его знаю, он на дух не переносит таких цац.
      — Александр. — Это я.
      Ира мне не нравится: выпуклые нарисованные глаза, пушкинский прижатый нос, волосы совсем не женственные — жесткие кудряшки, фигура еще туда-сюда.
      У меня портится настроение: я почему-то думал, что Надины подруги похожи на нее, хотя кто и когда видел симпатичных подруг? Обязательно одна — крокодил.
      Первую рюмку все мы выпиваем торопясь. В комнате полумрак — она освещена закатным небом, в углу мерцает, вращаясь, черный диск пластинки, музыка пульсирует медленным ритмом, дневная сутолока и приключения забыты, и какая-то пружина во мне ослабевает, — мне хорошо. И не нужна сейчас ни Надя, ни ее обкурившаяся подруга, ни даже Колька, который хмуро поглядывает то на меня, сидящего в кресле, то на Иру, уставившуюся в телевизор. Колька явно недоволен тем, что мы еще не нашли общий язык и не исчезли. Улучив момент, он говорит шепотом:
      — Саня, у нее однокомнатная в этом же доме, понял?
      — Понял, — говорю я и, подумав, добавляю: — Я могу и в МАЗе переночевать.
      — Дурак, — говорит он спокойно.
      Еще три рюмки, и я становлюсь не собой. Я не пьян, но чувствую, что это не я, а кто-то другой оценивающе рассматривает Иру, танцует с ней, уверенно смотрит ей в глаза, привлекает ее все ближе и ближе, касаясь бедром ее теплого живота, провожает ее и целуется с ней в подъезде, у двери в квартиру, в кресле, гасит свет и раздевается. Раздевается он не суетясь, как дома.
      И потом, в горячке, словно в бреду, это тоже не я; я выныриваю, вылезаю из чужой шкуры обессиленный, трезвый, среди чужих подушек, запахов, чужого тикания часов и чужой тишины. Я лежу и не понимаю — зачем я здесь, зачем мне эта некрасивая, такая не моя девушка, что я нашел в ней, как это случилось? Я противен себе, мне неприятно прикасаться к ней, слышать ее дыхание, как хочется мне сейчас уйти отсюда!
      И вдруг я слышу, что она плачет. Я поворачиваюсь...
      — Уйди, я прошу тебя, — слышу я желанные слова и не заставляю себя ждать.
      Когда я просыпаюсь утром в кабине МАЗа, мне кажется, что это был сон.
      Колька не задает никаких вопросов, похоже, он разочарован во мне.
      — Коль, скажи... — медлю я, когда мы останавливаемся у завода, — скажи... тебе не бывает противно после всего этого?
      Он не удивляется и даже не смеется надо мной, жмурится от солнца, думает.
      — Нет. — И, чувствуя, что ничего не ответил, добавляет: — А у нас и не было «этого».
      — Как?!
      — Не поймешь ты... — мучается он, подбирая слова. — Я и сам не всегда понимаю...
      С другими у меня всегда было проще, а Надя... Ты понимаешь, она такая красивая, такая хорошая... Нет, не то, — мотает Колька головой и задумывается. — Мне все кажется... Да что ты из меня душу тянешь?! — орет он так, что оборачиваются прохожие. — Ты посмотри на меня и на нее, посмотри! Разве ей такой парень нужен? Ей в кино сниматься, она два языка знает,— загибает он пальцы,— на заочном учится, а я? Восьмиклассный пень за баранкой? Вот поступлю в этом году в техникум и женюсь тогда сразу, безо всяких «этих». И потом... Как ни странно, но чем сильнее женщину любишь, тем меньше «это» торопишь. Понял? — смотрит он на меня, как на врага.
      — Понял, — бормочу я.
      — Ну и катись тогда... — Колька решительно нажимает кнопку стартера.
      Я спрыгиваю на землю. МАЗ взревывает во все свои двести сорок лошадиных и уносится, разматывая пыльный шлейф. Лучше бы я его ни о чем не спрашивал!
      На заводе я впервые. Переодевшись в комбинезон, я хожу вдоль конвейера, ищу свое «чучело» и приглядываюсь к людям. Что за охота в масле, грязи, грохоте, духоте делать каждый день одно и то же, когда можно за большие деньги рулить, плавать, летать, гонять плоты, валить тайгу?..
      Так, в размышениях, я натыкаюсь на Матвея Ильича, который, как ни странно, узнает меня.
      — А, гусар! — говорит он приветливо и энергично встряхивает мою руку.
      — Почему гусар? — Я настроен скептически.
      — С таким ростом раньше в гусары брали, — он немного смущается, не уверенный, видимо, в своей правоте. — Ну ладно. Что бродишь?
      — Машину ищу.
      —Она уже в ванне, — неопределенно машет ой рукой и чешет затылок. — Слушай, машину твою сделают, ты там не нужен. В тебе необходимость на другом фронте... На токарном работал?
      Я понимаю, к чему он гнет, и усмехаюсь.
      — Ты не волнуйся, солдат, качество будет что надо!
      — Что волноваться, мне на ней не ездить. Только я шофер, я не токарь-слесарь.
      Матвей Ильич суровеет на глазах.
      — Хреноватый ты шофер, если так рассуждаешь. Как я понимаю — ты направлен в полное мое распоряжение. Иван! — кричит он рабочему, склонившемуся за станком.
      Иван оказывается тщедушным полулысым мужичком с белесыми глазками, серебристой щетиной на впалых щеках.
      — Бери помощника, Ваня. Научи, покажи, получаться будет — пусть тоже восемнадцатые болты точит, а нет — меня кликни.
      Ваня кидает на меня безрадостный взгляд, чем сразу заслуживает мое уважение к своей проницательности, и идет к станку. Я за ним.
      — Наблюдай, — говорит Иван и запускает мотор.
      А чего там наблюдать — проточил, резьбу нарезал, отрезал, и все дела. Делали и посложней, я ведь в школе на токаря специализировался, и неплохого, между прочим, так что начальника звать не потребуется, Ванечка: получаться будет, только без надрыва, конечно. Может, мне еще и повезло с этими болтами, корячился бы сейчас под гнилым «чучелом».
      Я курю на законном основании, а Иван старается вовсю: при зрителях-то оно интереснее, конечно.
      — Давай сам, — говорит он, разгибаясь, и засмаливает папироску.
      Мы подходим к станку, стоящему рядом, и теперь уже он курит минут двадцать, пока я делаю единственный болт.
      — Сойдет, — смотрит он мою работу.
      «Сойдет»... Мог бы и похвалить — в первый раз человек за станком вроде бы. Я не спеша делаю еще один болт и невольно взглядываю на часы, они висят прямо передо мной: десять минут. Быстро что-то, так и ударником можно стать. Интересно, а сколько на болт уходит у Ванечки? Засекаю и закуриваю. За десять минут Ваня делает восемь штук — семьдесят пять секунд болт. За час, стало быть, сорок восемь, а за смену... почти три с половиной сотни. А почем же они за сотню?
      — Как дела? — Матвей Ильич возникает так неожиданно, что я вздрагиваю.
      — Вот, — показываю ему свою продукцию.
      — Сделай сегодня хоть сотню, — неожиданно просящим голосом говорит он. — Горим с крепежом.
      Я пожимаю плечами и спрашиваю:
      — А сколько она стоит, сотня-то? Его лицо проясняется.
      — Слушай, солдат, повкалывай недельки две, пока машина твоя в ремонте, а мы тебе денежки оформим, а? К зарплате-то?
      — Да я не потому, я просто так...
      — И оформим! — горячится он. — Сотня — три рубля! — заявляет он гордо, будто называет баснословную сумму. — Да ты за две недели... Сотню! А?
      — Посмотрим...
      Червонец в день выколачивает Ванечка. Не густо для здешних краев. Не нужны мне такие заработки. Начнешь вкалывать, а они и ремонт затянут, знаем, нас не купишь. И я продолжаю в том же духе, поглядывая на часы. Но время тащится, как старая колымага на подъем.
      К Ивану пришаркивает дедуля с тележкой на колесиках. Он бережно перекладывает детали в тележку и пускается в обратный путь, но Ваня кивает в мою сторону, и дед обрадовано и суетливо спешит ко мне. У меня всего пять болтов, и деда ждет разочарование, но ничуть не бывало: дед также аккуратно укладывает мою продукцию. Через полчаса он появляется опять и мнется перед моим ящиком, в котором сиротливо лежат два болта.
      —Штоим мы, мила-ай, — наконец жалобно шамкает он, — конвер штоит. Я подожду, мне велено беш полшотни не вертатись.
      Дед присаживается на свою тележку и затихает, помаргивая. В его седеньких и жиденьких спутанных волосах расползлись две черные капли машинного масла.
      Эх, дед, дед! Шел бы ты к бабке на печку или грелся б на солнышке, а ты, видно, внукам на «Жигули» зарабатываешь. «Мы, видите ли, стоим...» А может, ты, дед, с плана зарабатываешь? Может, не по своей воле гнешь ты спину на краю жизни и нет у тебя ни бабки, ни печки? Похоже на то, дед, если судить по твоим холстомеровским глазам. Что же делать с тобой? Сидит смирненький, не велено, говорит, вертатись...
      — Сейчас, дед, погоди немного, — говорю я и «откручиваю форсунки».
      Р-раз! — пруток зажат, два! — первый проход, три! — второй проход, четыре — фаска есть, пять! — плашка пошла, шесть! — резьба готова, семь! — отрезанный горячий болт звенит о поддон. Первый готов!
      Второй готов. Третий...
      А если в один проход всю стружку снимать? Ну-ка: четвертый... Пятый... «Хр-р», — резец вдребезги, не годится.
      На замену резца и на его отцентровку теряю минут десять.
      Шестой... Девятый...
      С фаской морока: отведи резец, поверни резцедержатель, подведи другой, опять отведи и опять поверни! Напильник бы крупный, к кромке прижал, жжик — и готово. В ящике я нахожу напильник и с успехом заменяю им резец: плашка входит без затруднений.
      Двенадцатый. Пятнадцатый... Сидит, дедуля, ерзает, видит, что для него стараются. А я, похоже, в мыле. Семнадцатый...
      Стоп! Гениальная идея! Та-а-к... Зажимаем с одной стороны сразу два резца — проходной слева, отрезной справа и ближе к прутку. Расстояние между ними делаем равным длине прохода. Лимб теперь не нужен: уперся торец болта в отрезной резец — гаси самоход, это раз. И два — никаких подводов, отводов, поворотов резцов, крутнул ручку одну, крутнул вторую — проточил и отрезал. Попробуем...
      Двадцатый — отлично! Тридцатый... Сороковой!
      — Ф-ф-у! — грохаюсь я рядом с дедом на тележку. — Тащи, дедуля! И больше не приходи.
      — Я ж развя ж виноватый, — дед улыбается пустым ртом, и мне эта улыбка нужнее любого рубля. Может, и мой папаня у кого-то что-то просит?..
      Ба! Я смотрю на часы. Уже обед! Сколько ж я вкалывал? Полтора часа. Значит, сто секунд штука, дольше, чем у Вани. Почему?
      Я подхожу к нему, а он закончил, сметает стружку. Но напильника я у него не вижу, и два резца рядом не торчат. В чем же дело? В чем, в чем, хорош гусь — два часа работаю и хочу кадрового обставить, так не бывает. А обставить можно...
      После обеда я минут пять наблюдаю за Иваном уже как следует и вижу, что он выигрывает на движениях, а по времени обработки проигрывает. Не глядя, он ловит ручки, крутит их так, что рук не видать, движения резкие, отточенные.
      Я сосредоточиваюсь, к концу дня у меня на счету двести пятьдесят штук, по семьдесят пять секунд на штуку!
      — Да ты настоящий токарь, ты отличный токарь, переходи ко мне, — Матвей Ильич выглядит так, будто получил премию.
      Я быстренько снимаю второй резец и прячу напильник.
      — Завтра рекорд буду ставить, -— говорю я, вытирая руки, и улыбаюсь на всякий случай, — вдруг энтузиазм пропадет? — Четыреста сделаю.
      — Иван, ты слышишь, новичок завтра тебе нос утирать будет! — громогласно объявляет Матвей Ильич. — А ты токарем не работал? — понижает он голос.
      — Пускай себе вначале утрет.— Иван смотрит на меня так, что я вижу: он трупом ляжет. Да и не придает он мне серьезного значения, это хорошо.
      Весь вечер на койке заводской общаги я соображаю — чего бы еще придумать, чтоб Ванюшу наверняка обскакать?
      Наутро я прихожу пораньше и, кроме всего, что было, выгибаю из жести желобок и пристраиваю его под патроном. Теперь не надо нагибаться за каждым болтом, он сам как миленький скатится в ящик. Две секунды на каждом... это десять лишних деталей за смену. Подбираю пучок самых длинных прутков-заготовок, аккуратно укладываю их у станка — не бегать за каждым через проход. Придирчиво рассматриваю резцы — вроде заточены.
      Приходит Иван, меня он вроде бы и не видит. Без трех минут восемь, но ждать невмоготу. А черт с ним, поехали! Иван демонстративно курит, усмехается, фору дает — ну, погоди! — вскипает во мне злость,— прокуришься!
      Я не вижу никого и ничего, кроме вращающегося прутка и резцов, сломайся один, и я могу упасть в обморок — такой я злой. Я собран и внимателен до предела, я знаю, что спешка может все испортить. Вначале я считаю детали, но сбиваюсь. Ладно, потом посчитаем. Мой желобок забивает стружка, болты застревают и перемешиваются с ней, подвела рационализация. И я начинаю, как Иван, подхватывать их, отрезанные, жгущие, на лету, и кидать, не глядя, в ящик. Не сразу, но получается, только ладонь у меня не такая дубовая и понемногу краснеет.
      Рубашка моя уже давно липнет к телу, правый рукав, которым я вытираю лицо, хоть выжимай, спина постанывает. Я начинаю чувствовать время чуть ли не кожей, я до полсекунды могу определить, насколько быстрей или медленней получился у меня следующий болт. Появляется дед, и я кричу ему: «Считай!» Дед послушно кивает и шевелит губами.
      Невыносимо хочется курить, но не могу остановиться. Пруток закончу — покурю, решаю я. Пруток закончен, но я смотрю на Ивана — он тоже еще не курил,— и мне жалко времени на то, чтоб достать сигарету и чиркнуть спичкой; еще один пруток, и покурю, думаю я... Но я делаю еще, еще и еще, и желание курить то притупляется, то вспыхивает сильней, но нет у меня сил выключить станок!
      Вдруг патрон останавливается, резец застывает в металле, я поднимаю голову к потемневшему потолку и не сразу соображаю, что уже двенадцать — обед и что электричество поэтому вырубили. Я опускаюсь на ящик и закуриваю с таким наслаждением, с каким не курил никогда в жизни!
      После обеда работать тяжело. Так тяжело, что хочется бросить все к чертовой матери, но я хитрю с самим собой: пруток сделаю и брошу... Еще пруток и еще, еще, еще... И тяжесть проходит, работается споро, я успеваю и закурить, пока станок на самоходе, и на Ваню взглянуть, и подмигнуть деду. И смена проходит быстро, как приключенческий фильм.
      — Сколько? — волнуясь, спрашиваю я у деда.
      — Вошемьшот шорок девять! — рапортует тот.
      — Моих сколько?
      Дед растерянно моргает молчит.
      — Да ты что, дед, забыл, что ли?
      — А я общо шитал, — и он не чувствует себя виноватым.
      — Ну, дед!!! — я сажусь и закуриваю и чувствую, что, будь я лет на пять помоложе, я бы сейчас расплакался.
      Подходит Ваня, Матвей Ильич и еще кто-то, и все что-то говорят, но слышу я только голос Вани:
      — Вот оно что... — он рассматривает станок. — Напильник для фаски?
      Я киваю. Иван молча жмет мою руку, и мне вдруг сразу становится хорошо. Досада на деда исчезает, наоборот — благодарен ему за такой исход за то, что не получилось публично посрамить Ваню, очень хорошего парня. А он довольно громко говорит Матвею Ильичу:
      — Ты запиши ему за четыреста пятьдесят... я свои считал.
      — Нет, только поровну! — вскакиваю я.
      На другой день мы с Иваном делаем разные детали, но мы уже друзья. Он поднесет пальцы к губам, и я киваю: пойдем покурим. Я похлопаю по животу, он улыбается, айда на обед. Там, в заводской столовке, я неожиданно встречаю Иру.
      Держа полный поднос, я оглядываю зал и вижу две машущие руки: одну Ивана, другую — ее. Я чувствую себя вором, застигнутым на месте преступления, не дай бог покраснеть. Я сажусь за ее столик, а Иван понимающе кивает головой.
      — Ты что вчера не приходил? — спрашивает она.— А я ждала.
      — Да так, не получилось.
      В платочке и в синем халатике она выглядит проще и симпатичнее, но меня это не радует.
      — Сегодня тоже не получится?
      Не понимаю женской логики: я думал, что она меня на порог после того не пустит, а она — ждала!
      — Ты не сердишься на меня?
      — За что?
      — Ты... прости меня.
      — За что?!
      Ее удивление кажется мне сначала настолько искренним, что я теряюсь и краснею, но тут же вижу колышащееся в ее глазах презрение. Видимо, тот, другой, Саша ей нравится больше. Я еще раз смотрю в ненавидящие уже меня глаза и понимаю, что тогда игрался спектакль. А я-то страдал, что обидел девочку! Хочется сказать ей что-то злое, резкое, но слов нет, внутри пустота и отвращение к самому себе.
      А на следующий день в цехе появляется Михаил Титыч и направляется прямо ко мне.
      — Завязывай, Сашок. Идем машину получать, как обещал. Какую хочешь?
      — Сто тридцатый,— твердо говорю я, еще не веря.
      — Именно его.— Титыч улыбается добро, как должен улыбаться отец, и мне хочется пройтись между станками колесом.
      — В хорошие руки машину отдаешь,— говорит Матвей Ильич.
      Я жму руки ему, Ивану, ребятам, хлопаю ладонью по теплому еще патрону своего работяги и бегу в раздевалку.
      


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter