Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Сайга »»   

Сайга


Глава первая

Гулко скрежещет ручной насос в умывальнике за стеной, и я просыпаюсь. Еще не открыв глаза, я чувствую в комнате солнце, прохладу окна, распахнутого над головой, и клопа, ползущего по ноге. Но я не двигаюсь, пытаясь вернуть то домашнее, еще доармейское ощущение безмятежности, покоя от пробуждения вот в такое солнечное летнее утро, когда день огромен, радостен и полон интересных событий. Но ничего не выходит, хотя подъемы и отбои уже позади, а я две недели как гражданский, абсолютно свободный и взрослый человек.
      Рядом, как король, под балдахином из двух сшитых простыней спит Колька, и лица его не видно, лишь посапывание извещает о том, что он жив, здоров и не заеден клопами...
      Комната наша небольшая. Абажур из красной крашеной марли, полки с книгами над письменным столом, уставленным бумажными гильзами, банками с порохом и другими охотничьими причиндалами, скрипучий шкаф с кривым зеркалом и цветастые, пропахшие табачным дымом шторы на окне. Противоположная стена оклеена симпатичными — у Кольки есть вкус — девочками. Наши одеты, зарубежные, естественно, раздеты. Одна из них лежит на ослепительно желтом пляже. Она так смотрит на меня, взлохмаченного длинного и белотелого, что каждое утро я собираюсь снять ее со стены.
      По длинному коридору общежития уже бухают шаги, непрерывно звенят будильники — пора одеваться...
      Поселок, куда забросила меня судьба, а точнее — «длинный рубль», рассыпан белыми одноэтажными домиками на пологом склоне горы Мунлы, в степи казахстанской. Гора невелика, четыреста метров всего да плюс двадцать — ретранслятор на круглой макушке, но для здешних плоских мест это одно из чудес света. Талые воды да два родника питают озерцо у ее подножия. Поселок так и называется: Еки-Булак — два родника. Двухэтажный дом на щебеночной центральной площади, две чахлые аллейки на привозной земле, пыльные ветры да палящее солнце — тоскливо здесь после российских мест. Народ в поселке приезжий, здесь я впервые услышал в обиходе слово «Россия», прислушался к нему: хорошее слово, греет оно душу.
      Не думал я, наглаживая дембельскую форму, что не увидят ее ни родные подмосковные Мурашки, ни мама моя, ни повзрослевшие за два года девчонки. Не думал я, садясь в голубой экспресс, что выйду из него не в столице нашей Родины, а на глухом глинобитном полустанке. Не думал я, закидывая чемодан на полку, что мой попутчик — мужичок с лохматыми бровями, станет утром моим первым в жизни начальником.
      «Это верно, — сказал мужичок, когда колеса уже вовсю стучали и мы вышли в коридор покурить,— матери помогать надо, да только чем ты ей поможешь? Ты вот учиться хочешь — рот лишний. Сестра на выданье. А самому тебе обгражданиться на что? С ребятами выпить?..»
      Он загибал пальцы и говорил тихо, даже грустно, точно сожалея о моей несчастной судьбине. Потом я ушел за чаем, а он все курил, аккуратно стряхивая пепел в жесткую желтую ладонь. И только после чая, когда мы вышли в коридор, оказал неожиданно:
      — Ты мне, сержант, приглянулся. Технику знаешь, по рукам вижу. Хочешь, возьму к себе на годишко? Работа шоферская не сахар, сам знаешь, но четыре сотни обещаю, а то и больше. — И, помолчав, он добавил мечтательно: — Домой приедешь — тыщ несколько бах на стол — хозяин! Подумай. Утром я выхожу.
      И он исчез в купе.
      Я остался в веселом недоумении: ну и чудак! Неужто вправду уговорить думает? Меня ж полпоселка ждет, сеструха, мама...
      Но чем больше размышлял о доме, тем грустнее становились мои мысли, и в голову приходили вещи, о которых раньше я не задумывался.
      И как представил себе, как вхожу в наш дом — взрослый (три года все-таки!), в костюме, с огромным кожаным - чемоданом, как щелкают никелированные замочки, и появляется тугая пачка сиреневых: это тебе, мать, на цветной телевизор, холодильник «ЗиЛ», на обстановку; это тебе, Анька, на свадьбу, а это на книжку положим, может, мотоцикл куплю. Запищит сеструха, бросится на шею, а мать всплеснет руками и заплачет, непременно заплачет. Я так явственно все увидел, что зажмурился от удовольствия. Вот это называется сын приехал, а тут ведь на второй день у матери трояк попросишь...
      Я выныривал из этого замечательного сна, но, вспоминая голос и глаза лохматобрового мужичка, опять погружался в него, и с каждым разом он становился все подробнее и желаннее.
      Утром мы ударили по рукам.
      Зовут его Михаил Титыч, а фамилия странная — Почка. Он завгар геологической партии.
      К столовой уже идут: густо и шумно — молодежь, реденько — люди семейные, и я всех знаю в лицо, а многих по именам.
      Вот идет Кибицкий, начальник реммастерских, с ним мне часто сейчас приходится сталкиваться. Ему под сорок. Он тощ, жилист, кадыкаст, вытянутая огурцом голова с острым затылком увенчана на темени нежнейшим младенческим пушком, лицо узкое, скуластенькое, глаза щелочками, но светлые, и когда Кибицкий смеется, он похож на морщинистого старого японца. На вид Кибицкий безобиден, но «завести» его несложно, — и тогда тонкие губы его и стиснутые скулы белеют, кулаки длинных рук на глазах вспухают жилами, и о тех редких случаях, когда он пускает их в ход, долго потом вспоминают в гараже.
      Говорит он всегда негромко, даже тихо, скороговоркой, почти не глядя в глаза.
      Как всегда, окружен друзьями идет Верзила Фрэнк — такая у него кличка — предводитель местной шушеры. Он сидел в этих краях года два, а теперь остался работать. В нем и правда что-то от киноковбоя: тяжелый раздвоенный подбородок, брезгливые губы с чуть опущенными уголками, но глаза достались явно не те. Не глаза — глазенки: круглые, рыбьи, двухдиапазонные — пустые или наглые.
      А вот девушка, которая мне нравится, — Алиса. Она внучка немца, плененного в войну и осевшего здесь, в Казахстане. Их несколько, таких семей в поселке. И хотя уж третье поколение разбавляет «арийскую» кровь, между ними какие-то свои, особые отношения. Алиса работает в столовой. Глаза у нее серые, независимые, не останавливаются, по моим наблюдениям, ни на ком, но кое-кто говорит о ней такое!..
      А вот и наш автопарк: укатанный до асфальтовой твердости огороженный кусок степи на краю поселка, длинные бараки-боксы. Я опускаюсь по склону и вижу, как медленно сползает с него тень Мунлы, обнажая поблескивающие пестрые ряды машин. А в сторонке, словно старый больной пес, на чурбаках вместо колес стоит мой пятьдесят первый «газон». Две недели назад он существовал только на бумаге. Еще в поезде Михаил Титыч предупредил меня: «Новая машина будет скоро, а пока займешься старой. О заработке не беспокойся». Два дня со сварщиком мы варили раму, обгоревшую кабину откуда-то из степи приволок Колька, красные крылья выторговал за спирт у пожарников наш кладовщик, а двигатель и все остальное оказалось у Кибицкого, правда в «утильном состоянии». Но Кибицкий умеет делать всё: зачеканивать блоки, сваривать полуоси, даже текстолитовые шестерни умудряется делать он на токарном станке!
      — До капиталки докатишься, — уверенно пообещал он.
      У ворот я встречаю Михаил Титыча. Он приветливо протягивает руку: «Как дела?»
      Мне все больше нравится мой первый начальник. Титыч, как зовут его ребята, невысокий, коренастый, седеющие брови растут кустами, нос прямой, подрезанный чуть снизу, молодит его, лицо загорелое, улыбчивое, взгляд спокойный, чуть пристальный. Говорит он мало, и потому его слушают. На персональном «бобике» рулит сам, техобслуживание проводит, хотя это, как все считают, лишнее — слесарей хватает. Шофер он отменный, сам видел, как на двух колесах он «круг почета» по гаражу совершал. Всякие у нас есть: и рвачи, и работяги, и со справками об освобождении, и все Титыча уважают. Веет от него уверенностью, силой какой-то, крепко на земле мужик стоит. Есть такие люди — и не косая сажень у них в плечах, не громовой голос и свирепый вид, а посмотрит молча, — так и тянет по стойке «смирно» встать.
      — Нормально, — говорю, — дела, Михаил Титыч, резина нужна — и можно ехать.
      — Пойдем поглядим.
      Мы подходим к моему «чучелу» — так я про себя свой «газон» называю, Титыч обходит его не спеша, нагибается, отряхивает руки.
      — Отстойник, — перечисляет он, — левый клык, кардан на одном болте, сигнал. Резина есть, списанная, в кладовке, скажу, чтоб дали, камеры у вулканизаторщика. Завтра оттащишь его в район. С утра зайди ко мне, записку и документы дам.
      Он уходит. Кладовщика еще нет, и я бегу к вулканизаторщику.
      Николай Авдеич — грузный и смурной старикан, сидит на досках у своей каморки и, положив камеру на коленку, не спеша водит по ней драчовым напильником. Я подхожу ближе и вижу, что глаза его закрыты, а голова потихоньку клонится к плечу.
      — Здравствуйте, Николай Авдеевич!
      Он вздрагивает, неприязненно смотрит на меня и продолжает свою работу. Я сажусь рядом, решив, что мне спешить некуда, и предлагаю ему сигарету. Авдеич хмурится, но откладывает напильник, достает из-за пазухи замасленную и обтертую пачку «Севера», выколупывает из нее пальцами-сардельками папироску и прикуривает от своей спички.
      — Чего надо?
      Я вежливо объясняю ему, а он сидит, уставясь в землю, и, по-моему, не слушает.
      - Чего надо? — спрашивает он еще раз, так и не вынырнув из своего забытья.
      — Камеры! — кричу я ему в ухо.
      — Камеры? — повторяет он зловеще. — Камеры-ы? А ты кто такой?
      Выслушав, он идет, шаркая тапочками, в темноту сарайчика, и одну за другой выкидывает мне под ноги пять заплатанных камер. Ну и старикан!
      Когда я, взмокнув под пекущим солнцем, смонтировал пять баллонов, откатил каждый к компрессору, накачал и прикатил обратно, оказалось, что два спускают. Чертов старикан! Мне так не хочется идти к нему опять, но никуда не денешься. Я застаю его за тем же занятием: он так же размеренно пилит ту же камеру и спит, но уже в тенечке.
      — Две дырявые! — кричу я зло и швыряю их в сарайчик.
      — Погодь ты со своими камерами, — неожиданно спокойно говорит он.— Счас свулканизирую. Сядь, не мельтеши, — продолжает он свою работу.
      — Протрешь, отец, коленку, — говорю я закуривая.
      Он усмехается, сдувает резиновую пыль.
      — Откуда сам-то?
      Чувствуется, что спрашивает он не просто так, а с интересом: любят старики поговорить.
      — С Волги.
      — Да ну? А из каких мест?
      — Саратовских, — раздраженно вру я, уверенный, что сейчас земляк объявится.
      — Не-е,— сожалеючи качает он головой,—но бывал там, знаю места те...
      «Где они только не были, чего они только не знают, — злюсь я, но при взгляде на руки, раздутые и дрожащие, раздражение мое проходит и мысль обретает другую окраску: «И где они только не были! Не дай нам бог!..»
      — А сюда чего? — продолжает Авдеич допрос. — Девка не дождалась?
      — Нет... Подработать надо, матери помочь.
      — А отец-то где?
      — Вот клещ старый! Где да что, все ему знать надо.
      — Нет отца! — вскакиваю я.
      Он удивленно поднимает голову в затертой кепке.
      — Да ты чего? Чего ерепенишься-то? Мало таких, что ль?
      Вдруг в его глазах мелькает что-то, словно кадрик меняют.
      — Парень... а он того... — он сглатывает и с трудом заканчивает: — Не сидит ли?
      Но я уже шагаю прочь. Да, черт бы тебя, психолога старого, побрал, — он сидит. Вернее, сидел когда-то. И вот уже десять лет о нем ничего не известно.
      Через полчаса Авдеич пришаркивает сам с двумя новыми камерами и усаживается на подножку. Лицо у него совсем другое: виноватое какое-то, ласковое. Мне даже не удается вспомнить — каким оно было утром. Он поглядывает на меня, но молчит, дышит, и я понимаю: что-то творится со стариком.
      — Шофером он был, — говорю я, садясь рядом.
      — И ты шофер?
      — И я.
      — Сколько ж ему кинули?
      — Пять. И уж десять как с концами.
      Авдеич успокаивается, закуривает, часто и с наслаждением пускает из рыхлого носа дым.
      Я плохо помню отца. Помню: мужчина играл со мной, водил в парк, покупал мороженое, ругал за двойки, но живого его не помню.
      По рассказам мамы, отец был самый лучший, самый добрый, самый сильный. Судя по тому, что никто из ее последующих знакомых у нас не привился, он действительно был таким. Но в школе меня учили, что хорошие люди в тюрьму не попадают. На это мать отвечала серьезно: «От сумы, сын, да от тюрьмы не зарекайся» — и плакала. Плакала она и тогда, когда стирала мои пропахшие бензином шмотки. Очень она не хотела, чтобы я был шофером. «Два раза, мать, снаряд в одну воронку не попадает», — отвечал я ей.
      Авдеич притаптывает окурок, присыпает его зачем-то землей, вздыхает.
      — Ну, парень, тогда слушай. Тебе — сам бог велел рассказать: может, чего и присоветуешь.
      Служил я в конце войны в Абхазии, дембельнулся, женился и остался при части вольнонаемным, бугра какого-то на «оппеле» возил. Шустрый у меня был начальник: все чего-то достает. Еду как-то, везу какой-то ящик с порошками. На вкус — гадость, вроде как медикаменты. Еду, да. Недалеко уж мне осталось — кончился бензин, прямо в поселке кончился. Останавливаюсь. Что же делать, думаю, с бензином тогда туго было. Тут мой «оппель» уж местные обступили — богатая была машина, — горланят, цену предлагают, а бензин не дают, нету, говорят, знают, что у меня в кармане пусто. Разозлился я: ну, думаю, проучу вас! А бак у меня хитрый был: заборник отломан и насос не сосет, хоть горючка-то есть еще. Хлопнул я себя по лбу, будто вспомнил что, достаю порошок. Вот, говорю, балда, у меня ж сухой бензин есть — трофейный, дайте-ка ведро воды! Принесли воду и стоят, не верят. Высыпал я порошок, размешал палкой, залил в бак. Покурил немного, чтоб успокоилось там... Да, да,— кивает Авдеич, — правильно сообразил: вода снизу, а бензин-то и поднялся. Покурил я — чик стартером, завел и потихоньку поехал. Останавливаюсь, глушу движок — вроде бы руки помыть, а они чуть не с ножом к горлу, — продай, и все тут. Поломался я для виду, махнул рукой. Раскупили за пять минут, не знал куда деньги складывать.
      Авдеич пережидает мой смех и продолжает: — Присказка смешная, а сказка грустная была. Охотились они за мной недели две, поняли, что облапошил я весь поселок. Не прощают там такого. Ну а я парень молодой, здоровый был, ничего не боялся. До того случая не раз отмахиваться приходилось, один
      против десятерых стоял. Зажму в кулак ручку от дверцы — ее не видно — как садану в лоб — снопами валятся.
      Авдеич сжимает сардельки-пальцы в громадный кулачище и неожиданно резко рубит им перед собой. На миг он становится страшен — так отработан этот удар, такой остервенелостью вспыхивает лицо, но только на миг.
      — Так меня и прозвали абхазцы — Железная рука, — говорит он уже спокойно. — А выпить я сколько мог! — сбивается Авдеич на сладостные воспоминания. — Полбазара за мной ходило, чачу бесплатно наливали — спорили, с какого стакана рухну... Ну да, подстерегли все же. И ухлопал я в этой драке двоих, — Авдеич мельком смотрит на меня, но не видит во мне ни испуга, ни осуждения. — И размотали мне, парень, по тем временам всю катушку — двадцать пять лет...
      — Двадцать пять?!
      — Никак не меньше...
      Он замолкает надолго, сидит, поглощенный своим ожившим прошлым, и я не слышу даже его свистящего дыхания.
      — Жена со мной развелась, я попал под две амнистии, освободился и женился во второй раз. Родились у нас две дочки, большие уж, разлетелись... — И, округлив глаза, он говорит шепотом, как большую тайну сообщает: — Но есть ведь у меня и сын! От той, от первой. Ты понимаешь — сын есть! В Ленинграде учился, на кораблях плавает... И поверишь — так захотелось мне его под старость увидеть, — чуть не плачу. А та адреса не дает, не ломай, пишет, Мите жизнь, не знает он ничего о тебе и знать ему не надо. Пишу: дочерьми своими клянусь — не подойду, только погляжу со сторонки и уеду. Не верит. И подался я позапрошлой осенью в Ленинград. Жена в дорогу подарков накупила, чемоданчик собрала. А чего, думаю, фамилию, имя знаю, год рождения тоже, человек не иголка, капитан тем более. Приехал — и в адресный стол. Не живет, говорят, в Ленинграде такой. Как так? Я фамилию жены даю—опять не живет. Быть не может! Неужто фамилию отчима взял? А какая она — черт ее знает? Обошел я все пристани в Ленинграде,
      все кабаки, все улицы. Увижу, думаю, узнаю сразу. Иду, все кителя высматриваю. А если он в гражданке? Стал я на всех пялиться, и замельтешило у меня в глазах, и сел я где стоял. Пришел в контору ихнюю морскую. Хожу по этажам и спросить-то не знаю как. Приметил меня капитанчик один шустренький и спрашивает: «Чего, товарищ, ищете?» Я с горя ему все и рассказал. Фыркнул он эдак на меня, ты, отец, говорит, сказки не рассказывай. С таким родителем, как ты, его не то что к дальнему плаванию — к нейтральным водам не подпустят. Хотел я хрястнуть ему по прыщам — форму жалко стало, рубашка аж хрустит вся. Митя, думаю, в такой же ходит. Так и вернулся я ни с чем...
      И вот хочу я спросить тебя, ты мне судья полный будешь, потому как сам вроде Мити,— озлобится ли он, как узнает обо мне? Отвернется ли, как увидит?
      И я понимаю, что это не тот вопрос, на который заранее знают ответ.
      «Кто его знает, дети — они ведь разные бывают», — хочется ответить мне правду, но Авдеич мог услышать ее от кого угодно, а спрашивает-то он меня, словно Митю своего спрашивает.
      Я пытаюсь представить своего отыскавшегося отца, вспоминаю желтоватые и все бравые, как одна, фотографии шального улыбчивого парня, но — молчит душа; неожиданно он представляется мне Авдеичем: старым, одиноким, в домашних тапочках на босу ногу, несчастным и тоскующим по сыну, по мне то есть.
      Жалость, нежность и черт знает что еще захлестывают меня, когда я вижу склоненную надо мной в покорном опасливом ожидании его седоволосую крупную голову, лицо, изрытое морщинами, его подрагивающие расплющенные пальцы. Едва сдержавшись от излияний, я кладу на эти пальцы руку, стискиваю и чувствую их невольное ответное движение.
      Авдеич силится что-то сказать, моргает и, не найдя слов, досадливо машет рукой:
      — Спасибо, сынок...
      Последнее слово хлещет нас обоих — он замирает, будто прислушиваясь, резко встает и уходит не оглядываясь.
      Я долго еще сижу, журю, и сердце колотится, как после стометровки.
      


Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter