Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Публицистика »»   

Публицистика


БАНКА ВАРЕНЬЯ (1984 г. )

БАНКА ВАРЕНЬЯ
      
      СТАЛА ПЕРВОЙ ПРЕМИЕЙ МАЛЕНЬКИХ РАБОЧИХ ПОБЕДЫ
      
      
      ЖИВУТ пока еще рядом с нами люди, биографии которых по-настоящему мы будем изучать, наверное, потом. По крохам, с чужих слов, из пожелтевших бумаг. Потому что человек всегда расточителен к тому, что имеет.
      У них не много орденских книжек — одна, две. Зато книжки трудовые они получили гораздо раньше, чем паспорта.
      Их выдавала война.
      Беда сделала это поколение взрослым, быстро и жестоко. И термин «инфантилизм», такой расхожий ныне, ему непонятен до сих пор.
      На Пермский моторостроительный принимали рабочих возрастом не менее одиннадцати лет.
      Да, они все почти плакали, те, кто изображен на фотографии сорок четвертого года с кем я говорил почти сорок лет спустя. Мужчины плакали незаметно, а женщину (она, к сожалению, была одна) приходилось успокаивать, делая перерывы в беседе.
      ...Их было более двух тысяч, и съезжались они к Перми в теплушках со всей страны. Тогда, в ноябре, эти теплушки соответствовали названию только на остановках, когда начинала греть совсем не уральская одежонка, когда забывали ребята о холоде, приникнув к щелям и провожая завороженными взглядами встречные воинские эшелоны. Когда же наконец давали «зеленый» их поездам, то в те же щели залетал вместе с ветром снег…
      Их сопровождали взрослые — и те, кто учил их в ремесленных училищах, и те, к кому они ехали. Эти, вторые, - были немногословны. «На кирпичный завод, ребята. Кирпичи делать,— говорили они, улыбаясь, и добавляли: — Зато директор у нас!..»
      А они молчали и всему верили, потому что было им максимум по шестнадцати и еще потому, что был сорок четвертый год.
      Сейчас, на фотографии, вы видите их в самый трудный и в то же время, радостный момент их жизни. Еще две-три неделя назад были они обыкновенными детьми. Правда, без пап — они ушли на фронт, но при мамах, семьях — им давали, лучшие кусочки и не будили спозаранку без надобности. Здесь же сфотографированы они глубоким вечером, после рабочего дня, когда отработали у станков с восьми до восьми — свои двенадцать часов. Они отмывались, переодевались и чистились перед тем, как прийти сюда, потому что на заводе знали все — генерал Солдатов небрежности не простит. Они же встречались с ним в первый раз.
      Солдатов — это тот самый Дядя, на которого все смотрят. Генерал. Директор завода. Человек и тогда уже легендарный. Его любили и побаивались. Он был строг. Но не больше, чем того требовало время и знамя Государственного Комитета Обороны, оставшееся при нем на заводе навечно. Он был внимателен ко всем. А добр с теми, кто работал лучше, чем того требовали нормы.
      Все те детишки (другое определение не находится, честное слово!), которые впервые попали за полированный стол, делали по полторы-две нормы. Как им это удавалось, они и теперь не знают. Сидят, пожимают плечами и списывают все на время. Но вот свидетельство: скуластый лопоухий мальчишка (сидящий напротив директора, в профиль) и стихи о нем, датированные тем временем в листке выездной редакции «Правды»:
      Коля — паренек задорный.
      Он, придя впервые в цех,
      Дал на фрезерном две
       нормы —
      Замечательный успех!
      За это начальник цеха наградил Колю Пономарева от души тридцаткой и сгоряча—пачкой махорки: обменяешь, говорит, на хлеб. Махорку Коля не взял, а на тридцатку купил на базаре пряников.
      Они были еще детьми. Но вместо «кирпичей» делали моторы к боевым самолетам. «Мы с отцом ушли в один день,— говорит Николай Иванович Пономарев — он на фронт, а я — в ремеслуху».
      А Коля Одинцов (сидит по левую руку от директора, в профиль, его стул немного выдвинут из ряда) пошел в ремесленное после похоронки. Он совсем маленький, и макушка его едва торчит над спинкой стула. Всего неделю назад проводила мама его, старшего из трех сыновей, в новую жизнь. Через два года он получит отпуск, и мама всплеснет руками: «Ой, сын, и не вырос ты вовсе!..»
      А с чего ему было вырасти? С капустного супа на мучной воде? Или с рагу, из брюквы, тоже заправленного, мукой?
      «Всегда хотелось есть»,— говорит он о самом запомнившемся в тот год. Человек он немногословный и держится теперь так же скромно и даже робко, каким получился на фотографии.
      «Что наиболее запомнилось мне из тех лишений, так это то, что очень хотелось спать» — пишет в письме Владимир Николаевич Буравников, ныне житель города Луцка темненький, сидит у самой двери).
      А девочке Нине Федосеевой (третья справа от директора) сны снились прямо на рабочем месте. «Проверяю детали, а сон снится» — она работала контролером.
      Выглядели они за станками примерно так же, как мальчишка со второй фотографии, подпись под которой, потрясает суровым лаконизмом: «Валентин Кусакин, фрезеровщик, 1943 г.» Только у многих вместо сапог были ботинки на деревянной подошве с тряпочным верхом. И ботинки, и настилы станков делал для них специальный участок на заводе. Тот же, который в начале, тридцатых изготавливал для первых рабочих лапти. Воспитатели юнгородков, где от жили, ходили по ночам вдоль длинных рядов коек и меняли развалившиеся «ботинки» на новые. С теми, кто не выдерживал «взрослой жизни»— проедал и деньги, и карточки,— занимались женсоветы. Они обшивали оборванных и кормили голодающих.
      О них заботились все, но больше других — директор.
      Имя этого человека и через сорок лет произносятся ими с благоговением. Да и найдется ли в Перми житель, который не знал бы директора моторостроительного военной поры? Знаменитый теперь Пермский театр оперы и балета построил он. Великолепный Дворец культуры завода, Комсомольский проспект, водолечебница, юнгородки, заводская монорельсовая «воздушка», действующая до сих пор,— все это его инициатива, энергия, время.
      А сейчас, после его смерти, еще одна улица города напоминает о нем — улица Солдатова.
      Это был настоящий генерал — высоченный, крепкий, безукоризненно аккуратный. На фотографии ему тридцать девять лет. Он не щадил провинившихся и говорил при этом: «Обида пройдет — опыт останется». Анатолий Григорьевич Солдатов замечал все: отвалившуюся подметку и грязную шею, сверхплановую деталь и деталь бракованную.
      Володя Сарафанов работал на резьбонакатном станке, сидя и согнувшись в три погибели, потому что коленки его упирались в станину. «Тебе же неудобно»,— сказал невесть откуда взявшийся генерал. Володя так испугался, что ничего не ответил. Наутро он пришел к станку и увидел: железный лист был аккуратно вырезан газосваркой как раз под его коленки.
      В дальнейшем судьба Володи сложилась трагично: он, не слышавший свиста боевых осколков, умер от осколка мирного — разлетелся штамп.
      Николай Пономарев, ставший впоследствии стахановцем и подписавший в 1949 году рапорт XI съезду комсомола, пришел уже после войны к Солдатову за ссудой — жениться задумал. А ушел еще и с ордером на комнату в новом доме. Не жалел директор ничего для тех, кто работает, как надо.
      «Получишь комнату, приходи опять — мебель выдам»,— ошеломил он молодожена. Завод в то время делал и нехитрую мебель, но не пришел за ней Николай — посовестился.
      Рассказывают, что нерадивые хозяйственники не засыпали по его приказанию здоровенную лужу. Принимая с исполнителями объекты, Солдатов заметил это и пошел прямо по ней. Комиссия уныло побрела за ним. Это был хороший урок, к тому же — без единого слова.
      Раз в месяц директор обязательно обходил общежития. Присутствовал на генеральных репетициях самодеятельности, на разборах игр заводской футбольной команды.
      Но все это было после войны.
      А 14 НОЯБРЯ сорок четвертого года генерал Солдатов приказал собрать в своем кабинете лучших на тех, для кого к станкам подставлялись ящики, кто пришел на завод совсем недавно.
      Ребята заробели в дверях, столпились, не решаясь войти. «Ну что там, что?» — спрашивали задние у передних, подглядывающих в щелку. «Варенье...» — ответили те потрясение, увидев расставленные на столе банки с яркими этикетками. Ни перед генералом, ни перед его заместителями банок не стояло, зато на полу, у их ног, лежала горка новеньких валенок.
      Генерал вручал каждому валенки, жал руку и слушал сбивчивые и счастливые слова: «Буду работать еще лучше!..» Потом валенки спрятали под стол (поэтому их и не видно), и Солдатов сказал что «время трудное, и постараемся всем вам помогать».
      «Часто вспоминаю, как начальник участка ходил с нами на базар помочь купить нужные вещи. Эта отеческая забота, теплота администрации и старших в некоторой степени покрывала лишения, которые нам приходилось испытывать»,— пишет в своем письме на завод В. Буравников.
      Банки съедались, конечно в юнгородке, коллективом. Премируй их директор деньгами — где бы они смогли купить в то время такое богатство? На каждого пришлось но нескольку лож «Но даже с них,— говорит Нина Алексеевна Котлячкова (Федосеева),— мы бы как пьяные...»
      Это было забытое ими ощущение сытости.
      ...Все они до единого утверждают; что компот (а банках оказался именно компот) был очень сладкий. Кому достался черешневый, кому — сливовый или абрикосовый.
      Теперь мы знаем, что он был почти без сахара и потому тому скорее кисловатый, разве убедишь в этом их, детей военного времени, маленьких рабочих Победы?..
      Нет, невозможно.
      
      
      Ю. ГЕЙКО.
      (Наш спец. корр.),
      Пермь.
      



«« Предыдущая Все статьи Следующая»»
Юрий Гейко
counter