Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Публицистика »»   

Публицистика


Прощание с АЗЛК

1973 г., ноябрь.
       Жизнь человека – случай. И соткана она вся из случаев: недавно встретил у метро Ленку из институтской группы, поболтали. Рассказал ей, что уже два месяца нахожусь после армии в поисках работы, есть пара вариантов с «почтовым ящиком»*, там зарплата от 120 начинается. А если дико повезет и возьмут военпредом, то вообще под 200. Оказывается, она работает на АЗЛК, инженером-исследователем бюро кузовов. Говорит, работа интересная, но мало платят. Еще бы за интересную работу, да и платили много. Думал всего один вечер: поскольку автомобили меня привлекали всегда, а собственный светит только в далеком светлом будущем, то хоть на казенных поезжу – поздравьте, с сегодняшнего дня я – инженер-исследователь бюро кузовов АЗЛК с окладом 95 рэ. А что – на кино хватит, а на большее мне пока и не надо.
      * - так назывались засекреченные оборонные предприятия.
      
      * * *
       Прямо напротив главной проходной завода – электронное табло, на котором светящимися точками обозначена трасса наших раллистов*. Они давно уже плывут через океан в Южную Америку – все четыре «Москвича»! Ни один не сошел!! И тут же переливающаяся цифра – «78», это количество стран, в которые экспортируются наши «Москвичи». Как здорово, что я пришел работать именно на АЗЛК!
      * - супермарафон Лондон-Мехико, в котором «Москвичи» произвели сенсацию своим командным третьим местом.
      
      * * *
       Каждый рабочий день записываю в специальном блокнотике количество минут, которые я действительно работал, выполнял какое-нибудь задание шефа. Вчера было 20. Рекорд за два месяца моей работы здесь – 3,5 часа…
       Оказывается, чтобы вступить в партию нам, инженерам, надо стоять в очереди несколько лет. Потому что есть такое указание – на десятерых рабочих, членов КПСС, должно быть не больше одного партийного инженера. А без партии карьеру не сделаешь.
      
      * * *
       Нас, ИТээРов-непроизводственников, кидают по цехам, как рабов на плантациях – месяц отработал в три смены в прессовом, штамповщиком. Грохот жутчайший, пресс громадный, в три этажа, при работе его стотонная верхушка слегка покачивается, а на ней, небрежно сдутая газосваркой, проглядывает фашистская свастика – до сих пор, гад, работает! Но работать так, как хочется, не получается – конвейер же. К концу смены так ухандакиваюсь, что уже третий раз просыпаю свою станцию метро. Приходится брать такси, приезжаю домой и чувствую в себе только два желания: врезать стакан портвейна и в койку, какие книжки, какие высокие материи - как я понимаю теперь рабочий класс!..
      
      * * *
       Завтра нас, человек 30 инженеров-исследователей, бросают на хронометраж, в ночную смену, в цех шасси. Что такое хронометраж? А вот не выполняет какой-нибудь цех план, и начальник его утром на планерке объясняется, что, мол, не вовремя завезли то-то и то-то, не хватает рабочих там-то и там-то – объективные, мол, у меня причины. А «Колыма»* в ответ приказ – подвергнуть цех шасси хронометражу! Это когда к каждому рабочему прикрепляется по инженеру с секундомером и специальным бланком с графами: работал, курил, отсутствовал, получал инструмент, менял резец, налаживал станок.
       И на следующее утро вариант бывает только один – сто двадцать процентов плана! Сто сорок!! И Колыма гремит на планерке на начальника цеха: «Плохому танцору, знаешь, что мешает!?.»
      *Коломников Валентин Петрович, директор завода с 1968 по 1992 годы.
      
      * * *
       Теперь я знаю, почему тормозные огни у «Москвича-412» мигают, когда тормозишь. Потому что тормозные барабаны овальные! А почему они овальные, я узнал вчера ночью, когда цех шасси хронометрировали.
       Попал я классно - на японскую линию тормозных барабанов. Поначалу смотрел на нее, как на чудо, как приключенческий фильм! Все мигает, движется, людей не видно – сплошная автоматика. На выходе блестящие горячие тормозные барабаны девушка-контролер ОТК ставит на микрометр а те, что имеют эллипсность, откладывает в брак и метит кистью, окуная ее в банку с красной краской.
       Но, вдруг, завыла сирена, красные мигалки заполыхали – встала линия. Наладчика с полчаса искали, по цеховым динамикам даже объявляли, но так и не нашли. Пришлось послать машину за другим наладчиком - домой.
       И уже после того, как линия, вздохнув воздухом, опять заработала и замигала зеленым, я услышал от кого-то: «Наладчик пьяный, сволочь, за станками спит!» А позже наткнулся в курилке на сморщенного человечка с таким перегарищем!..
       Это был он. Он был мне так мерзок, что он это заметил. И, не обращая на меня внимания, заговорил, разминая папиросу. Как будто для себя говорил:
       -Мне жить чем-то надо? Надо. Вот я линией этой и жил, а потом...— он махнул рукой:— По японской технологии, их таких две линии под нашу программу должно быть: одна работает, другая в резерве, на профилактике. Точнющие!.. Япошки одну никак не продавали. А у нас что придумали – взяли две, одну нам, а вторую в Ижевск - валюту сэкономили. А чтобы она больше продукции выдавала, - самые тонкие балансировки повырубали. И обхождение с ней не дай бог — люди разные, а инструмент один: где чего заело — ломик да кувалда. Поверишь, железо да провода, а мне перед ней стыдно бывает…
       Под утро, в конце ночной смены, на погрузчике прилетел мастер с сумасшедшими глазами и заорал: «Где барабаны?! Встает конвейер, мать вашу!..» Девушка-ОТК не пыталась ничего сказать, когда он подцепил рогами поддон со штабелями бракованных барабанов и умчал его на сборку.
       «Так они же красным меченые! – подумал я: - Как же их на машину поставишь?» А потом вспомнил: собранные мосты перед главным конвейером красятся черной краской.
      
      * * *
       Работа у меня замечательная – я еду на Дмитровский автополигон руководителем прочностных испытаний кузовов. Поскольку металлический лист для «Москвичей» покупается за валюту, то каждый год принимается план по его экономии. Скажем, сделали кузов на 3-4 килограмма легче, умножьте эти килограммы на 200 тысяч - годовую программу завода - и получится солидная экономия валютного проката, за которую всем, кто в этой работе участвовал, платят премии. Моя же задача: на автомобилях с облегченными кузовами накатать, согласно методике НАМИ,* 8000 км. по булыжнику с максимальной нагрузкой, что приравнивается к 140 тысячам километров асфальтовых дорог, то есть – к пробегу автомобиля до капитального ремонта. В процессе испытаний я фотографирую, фиксирую разрушения кузова, анализирую его прочность, а потом пишу по результатам отчет с выводами: это можно, это нельзя, здесь убрать, а здесь добавить.
      *Научно-исследовательский автомоторный институт.
      
      * * *
       Сегодня мне впервые доверили сесть за руль «образца»! Так официально называется «перспективный автомобиль», который мы вымучиваем в КБ и экспериментальном цехе уже третий год. Сами его создатели между собой называют его «ублюдком». На заводской свалке догнивают два его предшественника. Так они вообще – тихий ужас. Нет, на ватмане и эскизах дизайнеров три года назад ЭТО смотрелось симпатично, а сегодня, в металле…
       Выезжаю в город, страшно волнуясь, аж нога на газе дрожит. А вообще, машина солидная, ни на что не похожая, внимание на улицах привлекает – может, зря мы ее так?..
      
      * * *
       Наконец-то! Есть у нас новый автомобиль! А какой перспективный!!. Зовут его - «Максимка». А все началось, говорят, с Косыгина*, который однажды приехал на завод. Ему показали «Чебурашку» - самый последний «образец», который создателям уже нравился (что видно из кликухи), и который похвалил даже великий Джуджаро – говорят, он нелегально на АЗЛК заскакивал.
       Так вот, Косыгин смотрел-смотрел, а потом и говорит: «А чего велосипед изобретать? Возьмите прототипом зарубежный автомобиль, да по нему и сделайте». «А какой вам нравится, Алексей Николаевич?» «Да я не специалист». «Нет, а все-таки, Алексей Николаевич?» «Ну, «Симка» мне нравится, но это вопрос серьезный».
       «Симка-Крайслер 1308» стала в прошлом году «Автомобилем года». Закупили пять штук «Симок», разобрали, отрезали им морды и задницы, приварили свои. Двигатель оставили тот же, уфимский, коробка и полуоси от «Ауди». Получилось то, что назвали «Москвич-2141».
       А мы тогда, в те годы, когда на улицах его еще не было, звали его «Максимка» - «Москвич» плюс «Симка»
      *Председатель Совета министров СССР.
      
      * * *
       Почему мы оцениваем людей тогда, когда они умирают? Вот был Валентин Петрович Коломников – не любили его вроде, боялись за крутость, «колымой» прозвали, а АЗЛК расшифровывали как «Артель Замученных Людей имени Коломникова». А умер он, поняли все, но не сразу – потрясающий был мужик. Окошки его кабинета раньше всех зажигались и позже всех гасли. Каждое утро «прорывные» цехи и участки сам обходил, всех мастеров по именам знал, с каждым за руку…
       Поняли все, но не сразу: только тогда поняли, когда завод загибаться стал.
      
      * * *
       Нынешний директор АЗЛК Асатрян на меня и на «Комсомолку», где я теперь работаю, в суд подал. За мою статью: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром «Москвич» французу отдан даром». Первый раз на меня в суд подают – интересно!.. Я написал, что оборудование разворовывается, что почти построенный на АЗЛК завод двигателей – перспективный, что наши движки были бы не хуже, чем западные, даже лучше, и что для запуска этого завода к уже потраченным 300-400 миллионам долларов надо добавить всего-то 18. Зато у нас будет свой двигатель, да какой!!! Я написал, что если и дальше дело пойдет так же, то через два-три года завод умрет, а славная марка «Москвич» исчезнет.
       Директора этого завода двигателей, который меня, журналиста, на АЗЛК тайком провел, уволили в день выхода моей статьи.
      
      * * *
       А на другой день мне – домой!- позвонил сам Березовский! Мы, вообще-то, знакомы, пару раз я брал у него интервью. Быстрый и вкрадчиво-тихий голос, похвалил мое творчество, статью об АЗЛК и попросил меня «не отказать в интервью Доренко, который у меня в кабинете, он сейчас возьмет трубку и все объяснит». Знакомый до боли густой баритон снисходительно повторил то же самое – нужно интервью для телевидения о судьбе АЗЛК. Я попросил разрешения перезвонить Доренко через час и назначить время.
       Пока ехал в редакцию, напряженно думал. Да, я слышал, что Борис Абрамович воюет с Лужковым, и вот оно – подтверждение: удар телевидения будет гораздо мощнее, чем газетный. К тому же Борис Абрамович наверняка догадывался, что я знаю больше, чем сказал в статье: сказать все было страшновато, да и доказательств у меня не было, одни свидетели, на которых надежда плоха.
       А мне это надо? Я только-только вылез из очень крутой бандитской разборки, на «стрелку» меня возили, семью вырезать обещали… А за что? Смешно сказать. Время было такое.
       Через час я перезвонил Доренко: «Все, что я знаю о «деле АЗЛК», я написал в статье и сказать вам более, Сергей, ничего не могу».
      
      * * *
       Суд я проиграл. Через полтора года, которые длился процесс. Из девяти обвинений Асатряну, содержащихся в статье, я не сумел доказать два. Пришлось напечатать опровержение. Зато теперь уже я подал на него в суд. За его утверждение в заводской многотиражке о том, что та моя статья «заказная». Пусть доказывает, что я за нее деньги получил. От кого? От своей совести? Только ей, наверное, небезразлична судьба завода, которому отдал я лучшие свои годы – кому он еще нужен? Лужкову, который изо всех сил поддерживает умирающий завод, приезжает на него, дает старт каким-то дурацким пробегам, которые мертвому помогут, как припарки? С легкой руки мэра с конвейера пошли топорные «князья», убогие «святые» - они что там, все с ума посходили?
       Асатрян прикрывается Лужковым, как щитом, но трудно поверить, что Юрий Михайлович не видит, не знает, что завод погибает не от неконкурентоспособной продукции, не от убытков, а от элементарного воровства…
      
      * * *
       Второй суд выиграл я: доказать, что моя статья «заказная», директору АЗЛК Асатряну не удалось. Выплатить редакции сумму «сатисфакции» суд присудил смешную – меньше стоимости колеса «Москвича».
       А АЗЛК уже мертв. Мои прогнозы, к сожалению, оправдались. Виновников нет. Асатрян, говорят, лежит в Кремлевской больнице. Прячется, что ли? Да его и не ищут.
      
      * * *
       Так странно – недавно зашел в заводской музей. Он закрыт. Но совершенно седой Витя Воронов меня узнает, впускает. Обнялись. Я хожу по замерзшим гулким залам с никому не нужной славой, со смешными машинами, в которых история страны, судьбы многих тысяч людей. Стенды с маршрутами местных пробегов-коротышек, потускневшие кубки, сырые знамена…
       -Вить, а где же мой «Москвич», весь такой заклеенный рекламой – «Раша уан», на котором я Земной шар по сороковой параллели объехал? Разве его в музей не поставили!?
       -Не было его тут никогда, а что это был за пробег? Я слышал что-то краем глаза, но толком не знаю.
       Ни фига себе! Вокруг света проехал на «Москвиче», без единой поломки, всю Америку – впервые! - москвичевские колеса потоптали, янки инфаркты хватали оттого, что русские не только водку могут пить и медведиц лапать, но и автомобили делать: «Рашн кар? Рашн кар??!» - все поверить не могли, а музейщики, не кто-нибудь – музейщики не знают!?
       Вот что значит судиться с директором завода.
      
      2006 г., 1 апреля.
       У меня нет ни одной фотографии моего великого шефа – наконец-то нас фотографируют вместе! Диамар (диалектический марксизм)Александрович Острин – бывший начальник бюро испытаний кузовов УКЭР* АЗЛК. Всепроникающий, суперконтактный человек. Когда невозможно что-то сделать, Острин делает. Когда в семь утра надо позавтракать, а все придорожные харчевни ещё закрыты, Острин заезжает со двора в любую, узнает у грузчиков имя поварихи, входит на кухню и самой ухоженной женщине говорит, видя ее в первый раз в жизни: «Привет, Мироновна! Прости, что не завез овсяное печенье и селедочку, как обещал, – в другой раз обязательно привезу. Как детишки, внуки?» «Да все вы обещаете… Садитесь уж!» И через десять минут мы рубаем завтрак.
       Однажды я нарушил так нагло и много, что у инспектора тряслись руки, когда он искал по карманам «дырокол». Я обреченно молчал: это была третья «дырка», сейчас он отберет у меня права.
       – Старший сержант Головко? – подошел шеф – академик «контактных наук».
       – Откуда вы знаете мою фамилию?- дырокол замер в руках сержанта.
       – Звонил перед поездкой генералу (следовали имя и фамилия тогдашнего начальника ГАИ СССР). Вот еду, говорю, Толя, на юг, на испытания, а он мне отвечает: «Там на посту ГАИ в пункте Ненашево служит хороший сержант... Головко, кажется, его фамилия, имей в виду...»
       Простодушное лицо сержанта раза три сменилось с восторженного на недоверчивое и обратно: «Солидный человек, одет по-столичному: врет, не врет? Машина из Москвы, номер «проба», с двумя нулями, простым такие не дают... А вдруг не врет?!»
       Дырокол под ликование моей души исчез, и через пять минут мы поехали дальше.
       – Откуда вы его знаете? – завопил я тут же.
       – В коляске мотоцикла фуражка лежала околышем кверху, а на нем написано химическим карандашом: «Головко».
       – А пост Ненашево?
       – Так мы же его незадолго до сержанта проезжали.
       На обратном пути, на том же месте я, уверенный, что «снаряд дважды в одну воронку не попадает», нарушил так же нагло, но был остановлен другим сержантом. И дырокол так же дрожал в его руке. И я так же безнадежно молчал. И так же подошел мой шеф:
       – Как Миша Рогов поживает? – вежливо осведомился он.
       – Старший лейтенант Рогов в настоящее время болен, – отрапортовал сержант, и дырокол так же замер в его руке.
       – Я тут обещал ему кое-что, – с облегчением от болезни лейтенанта сказал мой шеф, по-хозяйски вытащив мои многострадальные права из его рук, и кивнул мне в сторону машины: – Принеси «комплект номер один». Для Миши Рогова.
       Я рванул за «джентльменским набором», который каждый испытатель держит в бардачке: ремень вентилятора, свеча, лампа фары, бегунок, крышка трамблера.
       – Передай это Мише, я обещал. Жаль, что он болен, а то бы заехали. Будь здоров, сержант, и еще привет твоему другу Головко.
       – Ну, а откуда же вы знаете какого-то Рогова?! – заорал я в полном восторге, лишь только захлопнулись дверцы.
       Шеф вытянулся на сиденье с удовольствием и, улыбаясь, держал паузу:
       – Ты, когда права свои от Головко получил, обос...ся от радости и в машину побежал, верно? А я еще с человеком поговорил, порасспросил его, кто начальник поста, всегда же пригодится...
      
      Эпилог
       А они, оказывается, встречаются! Завода давно уже нет, УКЭР (Управления конструкторских и экспериментальных работ) нет еще «давнее», а они – встречаются!! Нас, оставшихся и сохранивших завод в сердце, десятков шесть. Все мы сидим по периметру школьного зала: Зина Парахина, завскладом, где мы получали запчасти на испытания, она такая же точно, как и тридцать лет назад, а ведь скоро будет прабабушкой! Лешка Серебряков, мой кореш, работает механиком в американском посольстве. Геннадий Николаевич Никифоров, замглавного конструктора по испытаниям, - хороший, грамотный мужик, но по-прежнему с мятым галстуком. Виктор Алексеевич Щавелев, заслуженный мастер спорта, мастер спорта международного класса, участник супермарафонов Лондон-Сидней и Лондон-Мехико. Это он, в далеком 67-м, первым расцветил мой мир размытыми полосами скорости. А Острин всё шутит и шутит так же смешно, как и когда-то.
       Третий тост, стоя и не чокаясь, мы пьем за них. Погибли на испытаниях, на дорогах, тогда, тридцать лет назад: Миша Чепелев, Володя Бахтин, Николай Шевченко, Жора Хачатурян, Толя Деревянко, Отар Гургенидзе...
       Ушли, умерли за эти годы…… Еще больше список.
       А потом начальник экспериментального цеха Виктор Николаевич Ермаков – седой, солидный, чрезвычайно серьезный – достает какие-то бумажки, встает:
       - Друзья! Прошу внимания! Хочу всех вас обрадовать - наконец-то и московское, и федеральное правительства определились с нашим заводом – он будет восстановлен, представляете?! Поздравляю вас всех!! И знаете, какую модель мы будем выпускать?..
       За столами легкое оживление – каждый год Виктор Николаевич все это говорит. Потому что встречаемся мы каждый год - первого апреля.
       И никто не смеется.
      
      
      
      
      
      



«« Предыдущая Все статьи Следующая»»
Юрий Гейко
counter