Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Рассказы »»   

Рассказы


Урок литературы


       Софье Филипповне Ивановой,
       моей учительнице литературы,
       посвящается.
      
      
       Всю свою жизнь Николай Петрович Сирюков прожил в одном и том же доме. Это нетипично для нашего времени, как, быть может, и он сам, и все остальное, что происходило с ним.
       Десять лет Коля выходил из гулкого старинного подъезда, бежал налево и ехал на автобусе в школу.
       Пять лет Николай Сирюков шел из подъезда прямо, через улицу, спускался в метро и выходил у института.
       И вот уже двадцать пять лет Николай Петрович Сирюков поворачивает из парадного направо и идет пешком четыре остановки, отделяющие его от работы, на коей состоит он ведущим технологом с окладом в девять тысяч рублей в месяц.
       Несмотря на размеренность своего бытия, хлебнул в свое время Николай Петрович и романтики: на третьем курсе - стройотряд, на четвертом - картошка, хаживал пару раз в байдарочные походы, сиживал у костра, подтягивал песни под гитару высоким и неверным голосом и был даже как-то страшно влюблен - многое довелось испытать ему.
       Родился Сирюков в послевоенные годы, питали его детство паек и карточная система, и потому роста он был небольшого, телосложения среднего - не то что нынешние акселераты, дяди-мальчики, подпирающие головами потолки малогабаритных квартир.
       Описать его внешность и легко и трудно. Легко - потому что была она обыкновенной, каких вокруг сотни. С нею, незапоминающейся, его вполне могли бы взять в разведчики. Трудно - потому, что нет в мире двух одинаковых обликов, и каждый из них неповторим, как неповторим и Николай Петрович.
       Так когда-то считала Оленька, его невеста. Она видела в нем деликатный, даже робкий характер, глаза жениха казались ей добрыми; губы - чувственными, четко обрисованными, даже нос картошкой и неразвитый подбородок не портили его лица, а гармонировали с ним, придавая ему то, что Оленька давным-давно определила словами: “Зайчик из секции мягких игрушек”. Николай, тогда еще студент, обиделся за это на невесту, так как считал себя человеком мужественным и незаурядным, какими считают себя все в определенную пору, а то и до конца жизни, но поделать с Оленькой ничего не мог, она смеялась и его не слушала.
       То, что привлекало Оленьку в молодости - покладистость, надежность супруга, убежденность, воспитанная в ней матерью, что в замужестве важнее быть любимой, чем любить самой, - все это теперь частенько раздражало ее. Она видела, что ее муж из тех, кто по образному выражению ее молодого сослуживца, “карьру делает не головой, а задницей”, оклад его рос медленно, пропорционально высиженным за канцелярским столом годам, она чувствовала, что фортуна, струя, волна не вознесут его на свой гребень, не осенят их скромный быт таким достатком, который мерещился ей за каждой дубленкой, ондатровой шапкой, за стеклами каждой проезжавшей по улице сверкающей иномарки.
       К тому же Николай Петрович, несмотря на все ее старания, так и не стал джентльменом: руки при выходе из общественного транспорта не подавал, не подавал и пальто в театре, в гостях, котлету и яичницу рубил вилкой, с ножом управлялся неловко: раскачивал стол или сбивал тарелку; суповой ложкой греб к себе, носил длинные трусы, галстук подбирал под пиджак, а не под рубашку и т.д., и т.п.
       Лет десять назад, когда за ней приударил начальник отдела, она подумывала кое о чем, тогда было еще не поздно. Но родился второй, и Ольга Семеновна капитулировала. Очень-очень редко и очень осторожно она позволяла себе кое-что, но всякий раз угрызения совести мучили ее, всякий раз приходило раскаяние: Николай Петрович не был холоден к ней, всего ей хватало, и потому “прыжки в сторону” объяснялись больше раздражением на жизнь, на мужа, чем необходимостью.
       Позволяет ли то же самое себе он, она не знала, но была уверена, что нет, как был уверен в ней и Николай Петрович, позволявший, в свою очередь, тоже, но весьма редко: при случае. Сам он этих случаев не искал, если и флиртовал, то мимоходом, без продолжения: необходимость где-то встречаться, прятаться, искать квартиру, врать жене, тратить лишние деньги - вся эта прелюдия прелюбодеяния приводила его в уныние.
       Так, в счастливом неведении, жила и крепла их семья.
       Сегодня, в четверг, у Николая Петровича был продуктово-закупочный день. К тому же в их районе открылся новый рынок, цены там, как водится при открытии, были ниже обычных, и по этому случаю на подоконнике у служебного стола Николая Петровича с утра стояла здоровущая сумка, в ней - сетка для картошки.
       У входа в булочную неприятный тип не очень вежливо попросил у Николая Петровича два рубля, обнаруживая при этом запах не перегара, а только что употребленной водки. Сирюков монету дал, но не суетясь, не испугавшись, а чуть помедлив, с достоинством и даже усмехнувшись при этом: “Жалкий ты, мол, человек.” Он не считал себя трусом, но вступать в конфликт из-за безделицы полагал неразумным. Пришлось однажды из-за подобных взглядов отдать ему даже десятку, и после этого Николай Петрович подумал: а какая бы сумма, скажем, возмутила его? Заставила бы преодолеть инстинкт самосохранения - броситься на кулаки или даже на нож?
       Он представил наглую рожу, требующую у него средь белого дня тысячу, - и возмутился. Представил потом темную подворотню, ту же рожу и теплый, у сердца, бумажник со всею получкой. Пару синяков и даже выбитый зуб за такую сумму - это можно, решил Николай Петрович и, подумав, добавил, что можно и за половину ее. Хотя дантисты нынче дороги, погрустнел он, размышляя.
       Очереди не вызывали в Николае Петровиче раздражения или озлобления на весь мир, как у некоторых. Он был терпелив и использовал это время рационально: либо читал газету, либо размышлял. Получив товар, всегда говорил “спасибо”, потому что думал, как было бы приятно самому ему при таком вежливом обхождении. Не говорил он “спасибо” лишь когда видел, что его обвешивают.
       Когда Сирюков выходил из ворот рынка, то их уже с грохотом закрывал испитой и небритый дед. Дед так яростно гремел засовом, так враждебно сверлил глазами последних выходящих, что Сирюкову захотелось дать ему рубль. Но, на секунду замедлив шаг, он рубль деду почему-то не дал и направился через сквер к дому.
       Путь предстоял не ближний, но ждать трамвай не хотелось - таким чудесным оказался вечер. Сирюков шел по аллеям, срезал углы, пока не увидел скамейку, на которой сидела и что-то читала девушка. Он увидел ее сзади – длинная шея, завиток золотистых волос. Сирюкову вдруг захотелось увидеть ее лицо и он, сделав вид, что устал, опустился на ее скамейку, хотя неподалеку была пустая. Девушка покосилась в его сторону и отодвинулась на самый край. Она не была красавицей, а оказалась совсем юной - капризный носик, высокая грудь под тончайшей кофтенкой, и ноги прямо-таки вызывающие. Как много в юности утрачено, как много возможностей не использовано, думал Сирюков, искоса поглядывая на это чудо. Ему вдруг захотелось прийти домой, собрать чемодан и хлопнуть, наконец, дверью. Забежать в сберкассу, снять, ну, допустим, треть того, что там лежит на свою новую жизнь, оттуда - на черкизовский рынок, экипироваться там в фирменные джинсы и какую-нибудь хламиду, нацепить очки и подойти походкой отвязного человека вот к такой богине: “Привет, девочка!” Она вскинет глаза с интересом, поймет, что от этого симпатичного «папика» наверняка дождешься хотя бы приличного месячного содержания за какие-то пару насилий в месяц, а в лучшем случае - и устройства судьбы здесь, в Москве, куда она так стремится. И... хаты, рестораны, казиношные ночи, утренняя похмельная истома и - золотые волосы по подушке! Ах!..
       Николай Петрович закрыл глаза и чуть не застонал от осознания - дала бы ему судьба нормальные бабки, и такие вот молоденькие сучки стояли бы к нему в очередь! Это в его юности – любовь-морковь, а сегодня у всех длинноногих в глазах по доллару: недавно на работе он впервые залез в Интернет, тыкал, тыкал куда-то «мышкой» и вдруг увидел: «Продам девственность» и – телефон!!. Полдня в себя не мог прийти… А, может, именно эта и давала?..
       Николай Петрович чуть не застонал от представленной картины потери девственности сидящей рядом девушкой и тут уловил от нее “запах Франции” - этот запах отличал Сирюков с тех пор, когда подарил жене с годовой премии, в порыве, флакон за полсотни баксов. Воспоминание об этой трате отрезвило его: а что потом?
       Потом кончатся “бабки” и начнутся алименты, подумал он, подхватил сумки и двинулся дальше, не оглядываясь. И, несмотря на минорный исход подобных встреч, Николай Петрович знал, что случись чудо и скажи ему такая вот: “Брось все”, и он бросит. Ему хотелось сначала получить проценты, а уж потом вложить капитал.
       Пройдя квартал, Сирюков увидел небольшой сквер с такой высокой травой и кустами, что не выдержал – завернул за куст и растянулся на прохладной траве. Здесь его никто не видел. Он сидел, ни о чем не думал, пока не поднял голову: здание напротив показалось ему знакомым.
       Несомненно - это была школа. Таких школ довоенной постройки, четырехэтажных, двухподъездных, с большими квадратными окнами, он видел множество, но почему - эта? Николай Петрович покрутил головой: справа шипела шинами, гудела, надрывалась автомагистраль, слева была строительная площадка, на которой и заборы, и недостроенный дом, и даже кран были густо увешаны рекламой; сзади, за спиной, тоже проходила дорога: вылетая из черной дырки туннеля, она на столбах взлетала над первой. Все это ему ни о чем не говорило. Сирюков встал, несмело подошел к подъезду, на котором висела табличка...
       Да, это была она, средняя, общеобразовательная школа номер сто один, его школа, школа, которую он закончил тридцать лет назад.
       Николай Петрович растерялся. Как же так? Как среди этого - он оглянулся на все, ставшее ему вмиг враждебным: стекло, бетон, асфальт, башни, краны, стриженые газоны, неоновые фонари, бесконечные машины - как же среди всего этого можно устоять, сохраниться, это чудо какое-то! Ведь здесь же - он посмотрел направо - здесь был стадион. Небольшой, конечно, по теперешним временам стадионишко, но с футбольным полем, дощатыми трибунами, гимнастическим залом, снарядами, гаревой дорожкой. По той самой дорожке бегал он, Коля Сирюков, целый месяц бегал за девочкой, за которой “бегал”, - он усмехнулся игре слов, - потел, старался, разминался, корчил из себя мастера, но так и не “догнал” ее. Зато чувствовал себя тогда, как молодой бог, подумал Николай Петрович, начисто забыв, что именно тогда жизнь казалась ему конченой.
       Городошный сектор всегда трещал и гудел, а фигуристское поле пустовало, его не терзали почти грудные вундеркинды и не штурмовали фанатичные мамаши. Здесь - он посмотрел налево - роились штукатуренные бараки, замаскированные вишней, куриной слепотой, сиренью, заборами, увитыми плющом. Набитые до каменной твердости дорожки разбегались отсюда в мир: к школе, заводской свалке, к пруду, сараям - к целому царству сараев! И туда, дальше, к запретному, опасному и потому особенно сладостному: асфальту, улицам, где грохотали трамваи, ходили автобусы и незнакомые люди.
       В бараке жил Потапов Юрка, Колин одноклассник, с которым он подружился и днями пропадал у него, предпочитая сарайно-барачную романтику пресному многоэтажно-коммунальному миру. Николай Петрович хорошо помнил всегда темный коридор-кишку, кухню о пяти плитах, Юркину постель на составленных стульях. В кроватке спал его младший брат, а на диване, поперек, удлинив его досками, укладывались сразу трое: отец, мать и бабушка. И комната была... метров девять, прикинул Сирюков. “Как жили! - сокрушался и одновременно умилялся он, видя перед собой не дом-башню, а то, чего теперь не было: - Какие там блага, какие удобства? Телевизор с линзой один появился, чудом был! По сорок человек смотрели, а хозяйка чаем всех обносит, да такая гордая! А теперь,- подумал Николай Петрович, - собери-ка тех барачных, небось, квартал займут, да у каждого стенка, да ковры, да шестьдесят в цвете по диагонали, да машины стиральные, полотерные, кухонные, да весь двор забит легковушками. Да...- вздохнул он просветленно, - а все скрипят: это не то, тут плохо, того мало. Лю-ю-ди... Ненасытные твари, неблагодарные!
       Как же так, - недоумевал Сирюков, закинув голову, - что не привелось за тридцать лет ни разу даже мимо пройти? Не откройся этот рынок - так и не повидались бы? Зайти, что ли?” - стоял он в нерешительности.
       Ему было страшновато. Может быть, он боялся уборщиц, учителей, их вопросительных к каждому постороннему в школе взглядов, может, - любопытных и горластых нынешних хозяев этого дома, а может быть, просто предчувствовал, что ничего хорошего из этого не получится, - кто его знает?
       Николай Петрович спрятал сумку и авоську с картошкой вглубь куста, прикрыл их листвой и медленно направился ко входу, убеждая себя, что ничего не осталось, кроме коробки, в этой школе из его мира тридцатилетней давности: ни парт из теплого дерева со стреляющими крышками, ни классов, ни даже чучел и скелета в биологическом кабинете, ни, тем более, учителей. Наверняка все внутри чужое, современное, дээспэшное или пластиковое, как в школе, например, его старшего сына, куда вызывали его частенько. Но все же он понимал, что если сейчас не зайдет, то уже - никогда.
       Вдруг Николая Петровича осенила догадка, что он вполне может сойти за того, кем был, - родителя какого-нибудь шалопая, и, напустив на лицо озабоченность, он поднялся по ступеням, прошел безлюдный вестибюль и повернул налево, в коридор, служивший когда-то физкультурным залом.
       Теперь это был опять коридор, через окна которого Сирюков увидел пристроенный физзал и летнюю спортплощадку там, где когда-то поливали грядки и производили скрещивание растений опылением и прививками. Вся левая стена коридора была увешана рисунками, в основном, акварельными, многие из них были хороши. “Мы - рисуем,”- значилось на плакате. Двери классов остались теми же: высоченные, старомодные и тяжелые, выкрашенные белой масляной краской. “Сколько уж слоев,”- подумал Николай Петрович. “Кабинет черчения,”- прочитал он на всех трех дверях. Верно: только тогда была одна дверь.
       Класс был пуст и Николай Петрович вошел. В три ряда стояли хоть и старенькие, но все же кульманы с суставчатыми клешнями угольников, преподавательский стол находился на возвышении вроде сцены, а за ним, на стене, Сирюков увидел прекрасно изданные плакаты шрифтов и основных стандартов-ГОСТов. “К нам бы такие!”,- загоревал он. Все другие стены были отданы под стеллажи типовых деталей и узлов: разрезные, раскрашенные, они радовали глаз.
       Николай Петрович осмелел и тихонько двинулся вглубь класса. Величаво проплывали мимо него кульманы, осторожные его шаги слышались четко, одиноко и грустно. И запахи - те же запахи мела, свежеоструганных карандашей, нагретых солнцем дощатых полов и ватмана - возвращали его в прошлое.
       Он увидел мелкорослого, всегда взъерошенного, скуластого мальчишку в затертом темно-синем шевиотовом костюмчике с бородавчатыми, чернильными пальцами с обгрызанными ногтями. Увидел себя почему-то сзади, склонившимся за изрезанной черно-зеленой партой. Все остальные из чертежной группы были девочки. Еще минуту назад Николай Петрович мог бы назвать имена трех-четырех из них, не более, а сейчас каждая являлась перед его памятью непроизвольно, стоило только ему посмотреть на какой-нибудь стол.
       Светлана Кузнецова... Она считалась звездой сто первой школы. Света сидела впереди Коли три года. И все эти три года золото-рыжий пучок ее волос, контур ее шеи, абрис ее щеки, сумасшедшие ресницы и неожиданный всегда подарок - профиль волновали его до сердцебиения. Какие умы, какие бицепсы, какие гитары лежали у ее ног, сколько разбитых носов хлюпало по ней, - она была красавицей! Пару раз Сирюков ловил на себе ее взгляд, казавшийся ему непростым, и этих раз хватало ему на годы безудержных фантазий, на болезненную замкнутость и на несколько стишков.
       Такой бы Светлана и осталась для Сирюкова навсегда, не встреть он ее года три назад в троллейбусе. Молодящаяся коренастая тетка поведала ему, улыбаясь, что она не замужем, живет недалеко, там же, что все у нее хорошо.
       Потрясенный Сирюков думал, прислушиваясь к ТОМУ ЖЕ голосу, что на этой женщине он не то что никогда бы не женился, но даже и не оглянулся бы ей вслед! Сойдя от замешательства на остановку раньше, он крепко задумался и испытал от этой встречи даже какое-то удовлетворение - он почувствовал себя, мелкорослого, взлохмаченного и незамеченного ею тридцать лет назад, отмщенным, и, уже подходя к дому, понял, в чем вечное несчастье этой женщины: она изменилась только внешне, у нее по-прежнему запросы звезды.
       Лариса Бельская... Эта девушка классу не принадлежала. Фигура Дианы, пепел волос, грудь, от которой невозможно отвести глаза, - она только присутствовала в классе, так сказать, номинально, а там, за порогом школы, ее ждали автомобили с модными мужчинами-мальчиками, а там, еще дальше - рестораны, яхты, которыми она увлекалась. Несмотря на это, а, может, и вследствие того, Лариса ни к кому не относилась свысока, была простой, но недосягаемой.
       Наташа Филатова... Темноволосая, тонкая, со скорбными иконными глазами, незаметная и старательная, она вошла в классную и девичью элиту стремительно, мощно, после одного лишь урока литературы. И Сирюков прогадал: он пренебрегал ее дружбой, которую она предлагала ему не однажды, до этого урока и был ею отвергнут после него. Но об этом потом.
       Николай Петрович посмотрел на преподавательский стол, но никого не увидел: там по-прежнему оставалась пустота. Усилием воли он поместил туда худенького зелененького человечка с желчным лицом и нездоровыми глазами, который тогда казался всем им несчастным, обделенным жизнью, которого надо было жалеть за его визгливый голос, за худенькие, немужские снующие руки, неопрятность, придирчивость, запах изо рта, но которого все дружно ненавидели. Как его звали, Сирюков так и не вспомнил.
       Николай Петрович вышел, прикрыл за собой дверь и уже спокойно, никого не боясь и чувствуя себя здесь своим, поднялся на второй этаж. Мимо него проходили запоздалые школьники, прошла даже одна молоденькая учительница, но он избегал их взглядов, будто страшился, что они, не принадлежавшие его времени, собьют его, уведут из мира, который так чудесно раскрывался теперь перед ним.
       “Кабинет литературы”,- прочитал он. Сирюков взялся было за ручку двери, но, вдруг, оробел на секунду: он волновался, литература была его любимым предметом. Коля долго не мог определиться в своих симпатиях, но выручил “метод от противного” - он терпеть не мог математику. Выбрать же литературу изо всех гуманитарных предметов помог ему случай.
       Заболела как-то их штатная литераторша, и две недели преподавала другая - Нина Юрьевна! Женщина властная, гордая и красивая, она была не похожа ни на одного из преподов. Позже Сирюков понял, что она была талантливым учителем не потому, что знала что-то такое, чего не знали другие учителя, а прежде всего потому, что была талантливым человеком, и не “учились” они на ее уроках, “усваивая определенную сумму знаний”, а жили сорок пять минут ее миром - неожиданным, страстным и вдохновенным, как своим.
       Первый ее урок все просидели с раскрытыми ртами. На втором читали Пушкина, но как читали! Все началось с тихони Филатовой, лопотавшей всегда, чуть открывая рот. Здесь она вышла, долго дрожала, укоризненно глядя из-под челки на Нину Юрьевну, словно говоря ей: “Зачем вы такая? Для вас нельзя, как для всех...”, потом закусила губу, тряхнула головой, точно сбросила с себя что-то, и, опалив всех шальными глазами, такою стала Татьяной, что весь класс замер с мурашечными спинами!..
       Сначала тишина была недоуменной: одни только прислушивались, не понимая происходящего с человеком, другие, прятавшие глаза, стеснялись за Наташу, словно она делала что-то стыдное, словно раздевалась, но живой Пушкин победил все, и тишина стала иной - трепетной, сопереживающей и восторженной!
       Уже совершенно другой казалась всем Наташа Филатова, когда шла она, опустив глаза, с побледневшим лицом за свою парту.
       После того урока таланты посыпались, как горох. Даже Женьку Самохина, патриарха галерки, провозгласили лучшим Онегиным. Была объявлена какая-то ошеломляюще нестандартная тема домашнего сочинения, соавторство разрешалось, и Коля Cирюков с Юркой Потаповым под общий литературный бум отбацали его в стихах на манер русской былины - два дня дрожали и переглядывались, пока не объявили результаты: их сочинение оказалось лучшим, его Нина Юрьевна так прочитала вслух всему классу, с таким выражением, что Коля с Юркой слушали и сами не верили, что такое написали. А потом это сочинение перепечатали в стенгазету.
       Потом Нина Юрьевна исчезла, заряд ее потихоньку рассосался, но оба они заболели журналистикой и бегали в МГУ на лекции для абитуриентов. Содружество не выжило: каждый верил только в себя. Сирюков верил до тех пор, пока не пришла пора подавать на журфак документы. Потолкавшись там, он оробел от чересчур умных и блатных, да уже и с публикациями и переметнулся в более надежные технари. Юрка еще что-то пописывал, то в стенгазету, то в большие газеты, но везде получал отлуп и трепыхаться тоже перестал: поступил в станкоинструментальный.
       Николай Петрович вошел в кабинет литературы, но ничего необычного для себя не обнаружил. Разве что пластиковые, на трубчатых рамах столы показались ему здесь нелепыми и чужими. Он вспомнил добротные, изрезанные парты из настоящего, теплого дерева с дырками под чернильницы, со стреляющими крышками и огорчился: хотелось хоть боком, хоть неудобно, но посидеть за такой. И еще он заметил, что в ряды портретов классиков на стенах втесались Цветаева и Шукшин. За эти, чужие столы Сирюков присаживаться не стал, испытывая даже нечто вроде брезгливости, а пошел бродить дальше.
       Он постоял возле запертого кабинета биологии, вспоминая сухую Веру Ивановну с висящей под подбородком складкой кожи, словно пустой зоб, безжалостно прозванную лошадью - то ли за грубые черты лица, то ли за выносливость и неугомонность заядлой походницы, вспомнил ее фанатиков-кружковцев, просиживающих до ночи за микроскопами, их загорелые по понедельникам лица, их песни под гитару на выпускном вечере. Они выделялись среди всех молчаливой общностью. Говорили, что многие после школы переженились...
       -Товарищ, вы к кому?
      Сирюков вздрогнул: перед ним стояла женщина пожилая и полная, с уверенными и пристальными глазами, и по ним Сирюков понял, что она либо директор, либо завуч.
       -Да я... ни к кому, собственно. Зашел вот... посмотреть.
       -Учились здесь?
      Это “здесь” прозвучало для него обидно, лучше бы она сказала “у нас”.
       -Да.
       -Ольгу Яковлевну видели? - спросила она деловито, и было понятно, что Сирюков такой не первый, что Ольга Яковлевна, может быть, единственный ветеран и потому предлагается каждому экскурсанту. Николай Петрович такой не помнил, но, не надеясь на свою память, сказал:
       -Она у нас не преподавала...
       -В каком году вы выпускались?
      Сирюков назвал год, и глаза ее похолодели:
       -Нет. Никого нет.
       Где-то зазвонил телефон, и женщина, ничего не сказав, ушла в комнату рядом. Сирюков заглянул за раскрытую дверь: “Директор”,- значилось там.
       Двадцать лет назад из этой двери выходил невысокий пожилой мужчина с невероятно умными глазами, седой, немногословный, он шел, прихрамывая и поскрипывая протезом, и, обгоняя его, катилась по коридору волна затишья: “Директор... директор...”.
       Сирюков с любопытством оглядел кабинет - лишь однажды он был здесь по великой провинности: обстреливая снежками девчонок, выходящих из школы, он угодил прямо в лицо директору, неожиданно появившемуся в дверях.
       В этом самом кабинете Алексей Кузьмич долго шарил по ящикам стола, ища другие очки, надел их на красное, поцарапанное осколками лицо и сказал дрожащему, как заячий хвост, Коле:
       -Ты метко кидаешь и сильно. Но это можно было выяснить и не на живой мишени. Хорошо, что ты попал в меня, потому что я старый и остаться без глаза для меня беда, но не трагедия, а для девочки? Твой снежок мог бы сделать ее несчастной на всю жизнь. Ты это понимаешь?
       Коля понимал.
       ...Женщина-директор недовольно покосилась на Сирюкова, и он отошел, так и не успев ничего разглядеть.
       И Сирюков вспомнил еще один случай: однажды прозвенел звонок, и в класс вошла молоденькая учительница физики. Вошла она растерянной, с горящими щеками, не поднимая глаз, схватилась за журнал, как за спасательный круг, и класс затих, переглядываясь и панически шелестя учебниками.
       Вдруг раскрылась дверь, и на пороге появился директор. Все знали, что Алексей Кузьмич тяжело болен и поднимается на пятый этаж (а физика была там) очень редко: в актовый зал в дни больших мероприятий. Все знали, что вчера он только вышел из больницы, где пролежал месяц. Знали также, что никогда он не заходит на урок после звонка, и потому его появление было событием чрезвычайным. Все вскочили.
       -Я пришел... - частое дыхание мешало ему говорить, но, справившись с ним, директор продолжал, опираясь на палку двумя руками: - Я пришел просить у вас прощения, Марина Васильевна. Я очень виноват перед вами, но я хочу объяснить... В больнице профессор Мясоедов сказал мне, что при моей болезни недопустимо сдерживаться, подавлять эмоции, он сказал, что если я буду кричать, то мне будет легче. И я решил попробовать. Простите за это, простите, что случай пал на вас... но, благодаря ему, я понял: человек должен оставаться самим собой, что бы ему за это ни грозило. Простите великодушно.
       Директор вышел, но затем не слышно было его шагов - постукиваний и поскрипываний, и класс не дышал, пока эти звуки, наконец, не раздались и не затихли.
       -А что у него, Марина Васильевна? - спросил кто-то.
       -Аневризма аорты, - безнадежно махнула она рукой и заплакала: - Какой человек, господи... кто я такая? А он больной, на пятый этаж... перед всеми... Да и кричать-то не умеет, так, ерунда... Какой человечище,- говорила она, вытирая обеими руками слезы.- Ребята, как же нам повезло!
       А потом наступил последний звонок, и школа в этот день напоминала цветочный магазин. Цветами пахло даже в химическом кабинете, даже в мальчишечьих прокуренных туалетах, а уж в учительской цветы было просто некуда ставить. Четыре возбужденных, четыре радостных урока ни о чем и обо всем сразу высидели они, прежде чем их собрали в актовом зале, построили по классам и начали говорить речи.
       Потом наступила тишина, в динамиках что-то щелкнуло, и они услышали голос Алексея Кузьмича, хрипловатый, негромкий - он говорил с больничной койки:
       “Дорогие мои ребятки... Вы выросли. Вы уходите от нас. Мы старались вкладывать в ваши головы не только формулы, не только знания, а и то, без чего невозможно быть человеком: совесть, трудолюбие, доброту. Как нам это удалось - покажет будущее. Оно теперь только в ваших руках. Несите имя нашей школы с честью. А мы всегда будем помнить вас, потому что вы - это наша жизнь. Доброго вам пути!..”
       Минут пять гремели аплодисменты - сюрприз взволновал всех. Перекрикивая шум, кто-то рассказывал, как ездили с магнитофоном в больницу, как через летчика из Шереметьево достали недоставаемые лекарства и что теперь дело, несомненно, пойдет на поправку. Сирюков слушал с удивлением, гордясь и умиляясь теми, кто участвовал в этом. Себя он тоже чувствовал ко всему причастным, любовь к Алексею Кузьмичу переполняла его, и он хлопал всему происходящему до звона в ладонях - как все это здорово!
       А через два дня на экзаменационном сочинении все огни узнали, что Алексей Кузьмич умер.
       Люди, люди, люди... Они съезжались на похороны. Сначала они заполнили зал, коридоры, потом лестницы, потом стояли на улице, раскрыв зонты и терпеливо дожидаясь своей очереди. Всякие, разные люди. Они встречались после многих-многих лет, они узнавали друг друга, но вместо радости у них на глазах.... Впрочем, шел дождь, и он выручал многих.
       Плакала, обнявшись с какой-то седой учительницей, Нина Юрьевна.
       “Человек живет до тех пор, пока он жив в памяти других людей. А значит, Алексей Кузьмич будет жить еще очень долго...”
       “Он был предан своему делу так же, как и мы, только он был преданней нас. Он любил учеников так же, как и мы, только он любил их больше нас, и они платили ему любовью. Он был такой же, как и мы все, только он был лучше нас...”
       Люди слушали стоя, сжатые друг другом со всех сторон, и когда наступила тишина и в динамиках щелкнуло, то все разом вздрогнули:
       “Дорогие мои ребятки...”
       Сирюков глубоко, порывисто вздохнул и направился к выходу. На лестнице его догнали, и молоденькая учительница, запыхавшись, сказала ему:
       -Пойдемте! Я покажу вам... Может быть, вам будет интересно.
       Они поднялись еще на этаж и вошли в бывшую пионерскую комнату. Там три старшеклассницы обрезали и клеили на ватман фотографии с кострами и байдарками.
       -Во-первых, мы занесем вас в свою картотеку,- говорила девушка, перебирая папки в шкафу.- У вас какая профессия?
       -Инженер.
       -По какой специальности?
       -Штамповка. Обработка металлов давлением.
       -Это интересно...- неуверенно сказала девушка.- Вы ведь не откажетесь рассказать нашим ребятам о своей профессии?
       -Не откажусь. Когда?
       -Мы делаем так,- девушка заговорила горячо и гордо, как будто это она все придумала:- На общих сборах или по классам объявляем, что ребята могут услышать о таких-то специальностях: одна, вторая, третья. Специальность, получившая большее количество голосов, представляется затем таким же товарищем, как вы... или как я - выпускниками нашей школы. Поняли?
       -Очень хорошо,- похвалил Николай Петрович и обрадованно подумал, что штамповка много голосов не получит.
       -В каком году вы оканчивали?
       -В шестьдесят шестом. Десятый “Б”.
       Лицо девушки прояснилось, улыбнулось, бровки подпрыгнули вверх:
       -Как? Вы учились в одном классе с Юрием Ивановичем Потаповым?!!
       -Да,- признался Сирюков, насторожившись.- А что? Вы его знаете?
       Грудастые и длинноногие старшеклассницы оторвались от своих фотографий и все уставились на него.
       -Его все знают...- беспомощно произнесла девушка, показывая куда-то рукой.- Ну, Потапов! А вы не знали?!
       В ее голосе Сирюков уловил кроме удивления еще что-то, обидное, осуждающее, но особого внимания на это не обратил, подошел к стене, куда она показывала, и увидел пару десятков фотографий, объединенных заголовком: “Ю.И. Потапов в родной школе”. На каждой из них он увидел хорошо ему знакомого человека по телепередачам, но только теперь в нем узнавался Юрка, соавтор их нашумевшего сочинения.
       -Мало ли Потаповых...- проворчал Сирюков не оборачиваясь, но, несомненно, это был именно тот человек.- Похож... вообще-то.
       -Как же похож? Как же похож? Это он!! - заволновалась девушка.- Он был у нас, он рассказывал о вашем замечательном классе, о том, что вы встречаетесь каждый год, дружите, об актрисе Филатовой, своей жене Юрий Иваныч рассказывал, да как интересно! Она тоже в вашем классе училась, о работе журналистской он рассказывал, о заграничных поездках, о международном положении... А может, вы ошибаетесь, может, вы не там учились?
       -Там,- сказал Сирюков раздраженно, еще не справившись со своей растерянностью.- И я хорошо помню его. Я даже знаю, как начинался его творческий путь...
       -Юрий Иванович рассказывал,- радостно подхватила девушка.- Когда он учился в техническом вузе, его заметку напечатала “Комсомолка”, потом вторую, он бросил этот институт и поступил...
       -Нет,- бесцеремонно оборвал ее Сирюков.- Он забыл. Это случилось гораздо раньше. Здесь, в школе, однажды, на уроке литературы... Он никогда ничего не говорил об этом? - Сирюков встал и подошел к двери.
       -Не может быть...- девушка была заинтригована до крайней степени:- На уроке литературы! Как это интересно! Расскажите!!
       -Не сейчас,- Николай Петрович был неумолим и спешил уйти. Что-то коробило его во всем этом, уязвляло самолюбие.- Потом. Я опаздываю.
       -Ваш телефон! - воскликнула девушка.- Мы позвоним вам!
       -Два, семь, семь...- начал диктовать Сирюков и перед последней цифрой запнулся:- Ноль... шесть. Сирюков Николай Петрович.
       Он соврал. Соврал, как пацан. Это произошло неожиданно для него самого. В мгновение он представил, как придет сюда, поднимется на сцену и будет рассказывать о творческом пути... Чьем? Белобрысого Юрки? Ха-ха-ха! Что-то заставило его соврать.
       “Разыщут ведь все равно... юные следопыты,- думал он обреченно и неприязненно, спускаясь по лестнице.- Надо бы и фамилию...”
       Он вышел на улицу, смеркалось. Остывшее небо потемнело, покрылось мурашками звезд, кое-где зажглись уже окна, и Николай Петрович явственно ощущал, как вместе с шумом, вечером, прохладой, городом, работой, ждущей его с рынка женой,- всей этой возвращающейся реальностью, как вместе с нею в него вливается, неудержимо проползает что-то тяжелое, тревожащее, мучающее.
       Зависть? Он представил себя Юркой: суета редакции, треск телефонов и машинок, вечерние огни Шереметьева, чужие улицы, гостиницы, набитый говорильнями день. Он увидел себя на экране телевизора, прочитал записку жены в прихожей: “Юрик, я в Ялте, натурные съемки. Позвоню, целую. Ната.”
       Подумаешь - известность! Подумаешь - достаток! Как бы ни было хорошо человеку, его никогда не оставит мысль, что есть такие, которым еще лучше. Лично Сирюков никогда не болел звездной болезнью, а если и стремился к окладам, должностям, то только ради семьи. Она молчаливо требовала его усидчивости на работе, исполнительности, порой подобострастия, хитрости, обаяния. Он гордился тем, что умеет все это, и считал, что у него сильно развито чувство долга. Нет, в нем сейчас говорила не зависть...
       Николай Петрович обомлел - только сейчас он вспомнил о начисто забытых им сумках, лежащих в траве. Он ринулся туда. Завернув за куст, он увидел спины двух мужиков, сумки мирно лежали рядом.
       -Это мои сумки! Я оставил их на минуточку! - громко и уверенно сказал Сирюков, на что мужики, впопыхах испугавшись, зазвенели стаканом, но потом успокоились и удивленно переглянулись. Оба они были навеселе, но в степени, еще не опасной для общества.
       -Хороша у тебя минуточка, парень. С иной час потянет, - сказал тот, что был покрупнее и постарше. Лицо у него было носатое, крупное, красное, но не враждебное.
       -Врет он,- убежденно произнес второй, лысый и коренастый, метнув в Сирюкова нагловатый взгляд заплывших маленьких глаз. Оттянув полу жеваного пиджака и прикрыв ею сумки, он скомандовал через плечо:
       -Говори, где что лежит!
       -В сетке пять кило картошки, три свеклы, сетка репчатого лука и яблок за пятьдесят рублей кило, - отчеканил Сирюков, как на экзамене. - В сумке двести масла, два батона по десять рублей, кило песку, два сырка “Дружба”, мясо...
       -Хорошо, - оборвал его высокий, -все правильно. Кроме сырков.
       -Есть сырки! - загорячился Николай Петрович.- По шесть пятьдесят...
       -Нету, - маленький развел руками.- Считай, что тринашку мы с тебя вычли за охрану имущества.
       -И за халатное отношение к служебным обязанностям, - добавил высокий.
       Маленький хихикнул.
       -Ты уж извини, - проговорил высокий миролюбиво приложив руку к сердцу, - на закусь не хватило.
       Сирюков увидел, что сырки, очищенные и надкушенные, лежат на кепке рядом с начатой бутылкой портвейна.
       -Да что вы, ешьте на здоровье, спасибо вам...
       Мужики переглянулись. Высокий налил полстакана:
       -Прими.
       -Нет, нет, - заторопился Николай Петрович, ухватываясь за ручки сумок. - Благодарю.
       -Было бы предложено, - без огорчения сказал высокий.
       -Брезговает, - подытожил второй.
       -Нет, что вы, меня дома заждались, а тут дернула нелегкая в школу зайти, думал, кто из учителей остался...- оправдываясь, говорил Сирюков.
       -А на что тебе они?- высокий примеривался к стакану.
       -Да так... Сам не знаю. Учился здесь когда-то.
       -Да ну?- высокий стакан отставил. - И когда?
       -Ровно тридцать лет назад закончил эту школу.
       -Да ну?!! И в каком же ты был классе?
       -В “Б”.
       -А я в “А”!!- заорал высокий и радостно и крепко хлопнул Сирюкова по ноге.- В том же году! А я тебя помню, ты это... как тебя... маленький такой был, а сейчас ишь пузо отрастил. Помнишь Серегу Клокова? Ну, Серегу, Серого, помнишь?
       Николай Петрович такого не помнил, но лицо высокого уже показалось ему знакомым.
       -Помню, как же...- забормотал он. - Меня Коля Сирюков зовут.
       -Точно! Колька!- высокий хлопнул его по ноге еще раз и потянул за брючину:- Куда встал? Ну-ка садись! Ну-ка за встречу! Тридцатник – шутка ли!
       Сирюков покорно сел, принял стакан, налитый уже по каемочку и свой собственный сырок, выпил.
      


«« Предыдущий Все рассказы Следующий»»
Юрий Гейко
counter