Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Рассказы »»   

Рассказы


Точки на снегу

— Хватит, Кротов! — зло крикнул Виктор Тарасов, перекрывая истошный вой двигателя, и рванул ключ зажигания.
      Стало тихо.
      Рядовой Василий Кротов недоуменно посмотрел на него, убрал ноги с педалей, медленно стащил шапку и провел рукой по коротким взмокшим волосам.
      — Глухо сели, товарищ старший лейтенант,— голос Кротова прозвучал неожиданно низко и хрипло. И Виктору на секунду стало не по себе.
      Машина сидела по самый кузов в сугробе. Свет фар упирался в белое кипящее месиво.
      Даже здесь, в Казахстане, Виктор никогда не видел такой яростной метели, такого сильного ветра. Снежные вихри неслись над плоской землей, не находя на ней ничего, за что можно было бы зацепиться. Кто знает, сколько километров пронесутся они в темноте, пока не найдут и не заметут все, встречающееся на пути.
      Кротов положил руки на баранку, на них голову. Он устал. Виктор тоже устал — да так, что не хотелось даже думать. Он привалился к дверце, закрыл глаза. Казалось, что никакая сила не способна вытащить его сейчас из кабинного тепла в эту адскую круговерть. И все же знал, что будь сейчас хоть маленькая надежда, он первый схватил бы опостылевшую лопату и полез под машину.
      Надежды не было. Не было и сил. Все они остались там, на трехсоткилометровом пути, в заносах, в которых они должны были сесть и не сели. Сколько их было — Виктор не помнил. Он не считал их. Просто сидел напряженный, вслушиваясь в огромное тело машины, когда она, клацая всеми тремя мостами, с трудом ворочая в глубоком снегу огромные ребристые баллоны, по сан-ти-мет-рам ползла вперед.
      «Ну!.. Ну, родимый, давай! Еще немного, ну!..»
      И когда «Урал» вылезал, зацепившись за мелкоснежье, останавливался, облегченно выдохнув пневматическими тормозами, выматывающий душу вой двигателя превращался в сдержанный, чуть слышный рокот, Виктор расслаблялся, чувствуя такую усталость, будто не ураловские сто восемьдесят лошадиных, а его, Тарасова, одна человеческая сила вытащила машину из сугроба.
      На самый последний случай оставались лопаты. Копали яростно, молча, вгрызаясь в плотный, оплавленный горячим брюхом машины, снег. Один спереди, другой сзади. Потом до самой земли откапывали каждое колесо. Кротов садился за руль и враскачку: р-раз, р-раз... р-раз! Выбирались, останавливались, вытряхивали снег из-за шиворота, из карманов, валенок, раскуривали по полусырой сигарете, блаженствовали минут десять под жужжание печки, и снова распухшие красные руки Кротова ложились на руль — вперед!
      До этого проклятого места было с километр чистой дороги. Разогнались под восемьдесят. Когда Виктор увидел этот занос, понял, что инерция здесь не поможет, и крикнул: «Стой!» — было уже поздно. Кротов инстинктом водителя почувствовал это раньше, но вдавил педаль газа и впился в руль, пожирая глазами дорогу. Двухметровая стена сугроба стремительно приближалась.
      Удар! Снег словно взорвался. Секунд пять до остановки ехали вслепую, и Кротов лихорадочно крутил баранку в разные стороны, шестым чувством угадывая дорогу. Метров тридцать сугробов «Урал» вспорол инерцией, и столько же девственных метров было впереди. С тупым упорством Кротов газовал, переключал передачи, рвал сцепление: машина дрожала, окутывалась паром, но стояла будто вкопанная. Тогда-то Виктор и выключил зажигание.
      Они посмотрели друг на друга и в первый раз не вылезли из кабины. До части оставалось тридцать с небольшим километров.
      Темнота и тишина...
      Не надо до боли в глазах всматриваться в дорогу, спешить, психовать, лезть под машину — просто сиди и жди. Это приносило даже какое-то облегчение. Все было ясно: жди рассвета и надейся только на себя.
      — Спишь?
      — Нет... Не хочется. А вам?
      — Тоже, как ни странно. К утру уляжется, как думаешь? — Виктор спрашивал больше так, от необходимости что-то говорить.
      — Кто ее знает? По столбам дотопаем, — Кротов сказал это так просто, словно идти предстояло от остановки до остановки.
      «Прыткий», — подумал Виктор, разозлившись на Кротова за его спокойствие.
      — А топать-то приходилось?
      — Нет. А вам?
      Виктор усмехнулся.
      — Приходилось. Километров десять, с гаком.
      — Ну и как?
      — Тяжеловато.
      — Десять это немного...
      Злость опять вспыхнула в Викторе. «Немного, — подумал он. — Мальчишка, пацан, интересно — на каком километре ты завтра распустишь сопли? На десятом? Пятнадцатом?» Он хотел сказать Кротову что-нибудь резкое, но сдержался.
      — Ты младшего лейтенанта Зорина застал?
      — Нет.
      — Позапрошлой зимой они с шофером так же сели на Сухой речке. Это почти столько же. Зорин дошел, а шофера откопали на следующий день. Он замерз. А сейчас Зорин опять лейтенант.
      — Разжаловали за то, что бросил?..
      «Бросил... как у него все просто!» Виктор вспомнил следователя: худого, как жердь, майора с насмешливыми глазами и огромным желтым портфелем. Он заперся с Александром Зориным с утра в командирском кабинете, они не пришли даже к обеду, и офицеры обедали в тот день тихо, без обычной радиолы. Вспомнил Сашку... Сашка, бывало, впадал в сентиментальность от запаха аэродромной полыни, а со своими унтами любил разговаривать по вечерам и запускать руки в их густой теплый мех...
      На лыжах они с майором прошли по следам и установили: Зорин нес водителя около пяти километров.
      — Кстати, ехали они на этом же самом «Урале», — Виктор похлопал рукой по приборному щитку.
      — А как его звали, шофера? — голос Кротова показался Виктору взволнованным.— Не Паша Зинченко?
      — Да, верно, Зинченко. Откуда ты знаешь?
      — Да тут у меня на кнопке написано, — Кротов торопливо зашарил рукой, включил свет.
      Он вытащил из руля кнопку сигнала и протянул ее Виктору. На ней по кругу довольно старательно было выцарапано: «Девушка в кабине — первый признак аварии. — А в центре: — Паша Зинченко. Д. М. Б. Май 79г.»
      — Д. М. Б. — это демобилизация, — пояснил Кротов.
      Они надолго замолчали.
      «Тогда, наверное, все было так же, — тоскливо думалось Кротову,— конечно. Казахстан один ведь».
      Он старался представить себе того неведомого Пашу, сидевшего когда-то в этой кабине. Ладная, пластиковая оплетка, которой он так гордился, — его, Пашина, работа. Вот только за надпись разозлился Василий: сам хотел увековечиться, да опоздал. Собирался еще прошлой зимой заменить на новую, со своей надписью. Но теперь не станет.
      «Тридцать километров...— думал Кротов.— Так уж трудно их пройти?»
      От поселка, где он жил, до станции было почти пять километров, и частенько Василий, опоздав на автобус, отмахивал их без труда пешком. Уже здесь, в армии, приходилось ему бегать на лыжах по пятнадцать километров в полном снаряжении, и теперь он примерялся к этим тридцати километрам. Конечно, топать в кедах по обочине или на лыжах это одно, а в валенках по сугробам — другое, но не всю же дорогу перемело. Скорость пешехода — это он помнил из школьных задачек — пять километров в час, ну пусть у них будет меньше... — ну, три километра... Можно даже к ужину успеть. Он покосился на старшего лейтенанта. Лейтенант парень крепкий, в волейбол здорово играет, тащить его Василию навряд ли придется. Ну, а придется, - так Василий тоже не хлюпик...
      — Зинченко, верно, слабый был? — полуспросил - полузаключил Кротов. — Вы его помните, товарищ старший лейтенант?
      Тарасов помнил все — и свою последнюю встречу с Сашкой спустя месяц-два после того трагического события. Она произошла в ресторане. Зорин сидел в углу один за столиком и был совершенно трезв.
      — Ты посмотри, — говорил он злым шепотом, не отрывая взгляда от танцующих, — посмотри, какие у них у всех глупые лица! Или пошлые. Видишь, вон борода с блондинкой танцует. Какая у него самодовольная рожа! Смотри на его руку... Какая наглая, блудливая рука... Поправила, слава богу. И журит. А как смотрит на него! Можешь быть уверен — этот монстр любим, — закинув голову, он беззвучно рассмеялся.
      Виктор смотрел и не узнавал Сашку Зорина. Наверное, он не уследил за выражением своего лица, потому что Зорин как-то сразу потемнел.
      — Чего уставился? Я знаю, вы все думаете, что Зорин сволочь. Знаю! — почти крикнул он в ответ на протестующий жест Виктора. Потом чему-то усмехнулся, прищурился оценивающе, посмотрел на Виктора, помолчал немного и стал рассказывать.
      — Сначала я не испугался, когда он сказал, что не может больше идти. Сел рядом. Ерунда, говорю, Паша, сейчас отдохнем и пойдем. С километр я держал его под руку, он сам переставлял ноги. А потом упал. Я ему говорю: ты что, Паша, немного осталось, ты же мужчина, крепкий парень. Собери волю, стисни зубы! А он снег, лижет и только одно: не могу, А ведь чувствую — может!
      Зорин стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда.
      — Может! Просто растекся! Девушка, говорю, у тебя есть? Шепчет: есть. Неужели ты не хочешь ее увидеть? Вижу — появилось что- то в глазах. Прошел еще метров пятьсот. Опять упал. Потащил я его. Не помню, сколько тащил, только стало уже темно. Забрались на сопку — огни видно. Я заплакал от радости. Тормошу его, растираю лицо, поднимаю, смотри, говорю, огни! Ерунда осталась. Придем сейчас, чаю горячего трахнем и — в теплую постель. Ты чаю хочешь? Хочу, говорит, только вы идите, товарищ лейтенант. Я полежу и сам дойду. И я, полуживой, засмеялся. Как я смеялся! Дойдешь? На тот свет ты дойдешь! Ты же уснешь через минуту! Не усну, говорит, мне просто полежать хочется. Я рассвирепел. А жить, ору, тебе хочется?! Трясу его за грудки, голова мотается. И поверишь, вижу по глазам, что есть еще силы, мог бы идти! Сел я рядом и заплакал уже от злости: разве так борются за жизнь?! Огляделся кругом и думаю: так неужели же сдохнет Сашка Зорин всего в трех километрах от жизни, которую и не видел-то еще толком? И такая злость меня взяла — вцепился я в него и пополз... А как дополз — уже не помню... — Он помолчал. — Но мог я его дотащить, понимаешь, мог! — Зорин бешено посмотрел Виктору в глаза и закрыл лицо руками.— И где-то та девушка, ради которой Паша прошел свои последние пятьсот метров? — пробормотал он сквозь пальцы.
      ...Зорина нашли на пороге домика дальнего караула. Левой рукой он скреб обледеневшие ступени, не в силах на них забраться, а в правой намертво зажал воротник полушубка, за который волок Зинченко. Но полушубок был пуст...
      — Товарищ старший лейтенант, вы спите?
      — Нет, не сплю.
      — А что же вы молчите? Я вот спрашиваю, Зинченко — он крепкий или слабый был парнишка?
      — Слабый.
      Кротов, удовлетворенный ответом, замолчал.
      При каждом порыве ветра от бокового стекла дышало холодом. В чреве мотора еще что-то потрескивало, остывая. Где-то под кабиной шипел воздух в ослабшем штуцере...
      «Он не знает, что такое идти по степи,— думал с досадой Виктор. — Не знает, что такое тридцать километров, не знает, что после полудня всегда поднимается ветер, что он будет лепить лицо снегом или сечь крупой, что больше всего отбирает сил проваливающийся наст, что ноги откажутся работать и их придется по очереди выдергивать из снега руками, что устанут и руки, повиснут плетьми и тогда останется одна злость, один характер».
      Если им повезет, они пройдут километров двадцать по переметенной дороге, прежде чем темнота заставит их сбиться с нее. Если повезет еще и метель будет несильной, то вместо дороги их выведут огни площадки, а заметет огни, может быть, останутся звезды над головой. Виктор сумеет по ним выдержать направление. Ну, а не будет звезд...
      Тарасов вздохнул и посмотрел на Кротова: «Сказать ему все это? Или не стоит пугать раньше времени?»
      Кротову было достаточно неуютно и от своих мыслей. А когда он представил снежное пространство, пронизанное ветром, свою беспомощную машину и кабину, с которой скоро придется расстаться, то зябко передернул плечами. Он подумал о мамином последнем письме, оно лежало сейчас во внутреннем кармане бушлата, увидел его прыгающие строчки: «...Сынуля, береги себя, не пей холодную воду, не ходи с мокрыми ногами. Сейчас очень страшный грипп. Я собираю тут тебе посылочку, скоро вышлю. Две пары носочков шерстяных и лекарства кой-какие от простуды. Не ленись, Васенька, принимай их обязательно, потом маме спасибо скажешь. Папиросы тебе купила, не знаю только какие нужно, но я взяла самых дорогих, может, понравятся. Да не кури много, отрава это. И яблочки еще отправляю, не наши, купленные, но тоже хорошие. Да боюсь, как бы не померзли, пока дойдут...»
      Эх, мама!..
      Вспомнился дом в глубине яблоневого сада, комнатка — чистая, солнечная. Мама... Лето... Окно раскрыто в сад. Ветер шелестит листьями. Он сидит в одной рубашке. Пишет. Готовится в институт. Мама ставит на стол тарелку, полную яблок: «Сиди, сын, занимайся, не буду тебе мешать». Мама уходит, а на тугих красных боках яблок дрожат, блестя, капельки воды. Он берет одно, надкусывает, и в лицо ударяет такой запах, аромат... Кротов ненасытно вдохнул его, и вместе с воздухом из груди его вырвался стон.
      По этому стону Виктор понял, что Кротов спит.
      Чуть слышно, на холостых оборотах, работал двигатель, жужжала печка, нагнетая в кабину теплый воздух. Виктор посмотрел на часы: три часа, рассветет в девять. «Успею поспать, сейчас не угореть бы», — подумал он, но спать не хотелось, не улеглись с дороги нервы.
      Кротов спал беспокойно, чмокая во сне губами и что-то нечленораздельно бормоча. Он ему очень нравился, этот солдат. Белобрысый и коренастый, веснушчатый, он удивительно походил на старичка, когда смеялся, или на доброго гнома из сказки. Часто Виктор думал, что если бы он был режиссером, то считал бы Кротова находкой.
      Он вспомнил его совсем зеленым солдатиком, в мешковатой форме, коварных новых сапогах. Тогда Виктор командовал карантином и внимательно приглядывался: кого взять. Все они были послушны и исполнительны, но это больше от страха перед длинной и трудной армейской службой. Они чувствовали себя тогда чужими в этом маленьком гарнизоне, остро ощущали оторванность от дома, затерянность в огромных степных пространствах. Виктор уже знал здешнюю жизнь, ему нужны не просто хорошие шоферы — трудяги. А шоферами он их сделает.
      Этот парень сразу покорил его своей улыбкой. Почти невозможно было не улыбнуться в ответ... Похоже, что в нем Виктор не ошибся. И в друге его, Трошкине. Двоих он взял тогда. Тот уже в сержантах ходит, и величают его солдаты не иначе как Иванычем, а некоторые офицеры даже полностью — Дмитрием Ивановичем. Это и за дела, и за крестьянскую какую-то степенность, расторопность.
      Скоро, весной, будет у них эта самая Д. М. Б., и Виктор уже знает, как сжимается сердце, когда стоят в последнем строю его солдаты, нарядные, радостные, смущенные.
      Метель усиливалась, и Виктор включил фары.
      В бешеной пляске снега трудно было определить — откуда дул ветер? Казалось, что сам властелин Буран, разгневанный их появлением в своем царстве, беснуется в свете фар. Он хлестал снежными космами то по одной скуле машины, то по другой, взвивался к небу, обрушивался на землю, взметнув тучи снега, закручивался смерчем, зависал на мгновение в воздухе и, приобретая какие-то очертания, затихал обессиленный, уползал в темноту, снова разгонялся и шел в лобовую атаку на машину, врезаясь со всей силой в радиатор и обнимая холодом ее горячее бьющееся сердце.
      Виктор устроился на сиденье поудобней. Он думал о службе, о делах, сделанных и несделанных, обо всем, чем жил, что волновало его. Об этой затянувшейся командировке (как там без меня?), о соседе по комнате Илье (просыпает, соня, разводы). А писем, наверное, на тумбочке — пропасть!
      Виктор почувствовал, что засыпает. Он потянулся, закурил. Кротов спал все так же, положив руки на руль, на них голову. Взглянул на часы: четверть пятого. Мысли его опять вернулись к действительности — на рассвете идти. «Дойдем? — сам себя спрашивал он и отвечал: — Не знаю».
      Он чувствовал, что в глубине души уверен в благополучном исходе: тут же думал о том, что эта уверенность вообще свойственна людям, она и человеческое счастье и человеческая слабость.
      Виктор вздохнул, нагнулся, расстегнул стоявшую в ногах сумку и стал выкладывать содержимое на сиденье: транзистор, свитер, кульки, книжки, бутылку водки, блок сигарет... Когда сумка опустела, он задумался, перебирая вещи: что взять с собой? Первой на дно сумки легла водка, завернутая в мамин свитер из верблюжьей шерсти. Затем аккуратно завернул в непромокаемый пакет всю бумагу вместе со спичками. Хорошо бы вместо одеколона налить во флакон бензинчика, но до бака теперь не добраться, и одеколон он отложил в сторону. Все съестное: три банки консервов, печенье, конфеты — улеглось в сумку. Складной охотничий нож он положил во внутренний карман шинели. Вроде все.
      Немного подремав, Виктор вдруг встрепенулся, с трудом открыл дверцу, отодвигая ею наметенный снег, и исчез в темноте. Он появился через несколько минут с куском брезента, расстегнул шинель, выдернул из-под погона ремешок портупеи, снял его, прорезал в брезенте две дырки, продел в них ремень, перевязал веревкой и сильно подергал, проверяя крепость конструкции. Волокуша получилась на славу.
      Туго, как только мог, он свернул мерзлый брезент и уложил в едва застегнувшуюся сумку.
      Посидев немного, покурив, он опять принялся за сумку. Опять все выложил, но первым на этот раз, на самое дно, был уложен брезент с ручками, а затем все остальное. На этот раз действительно было все.
      Над степью — огромной снежной равниной — разгорался рассвет. Розовым огнем горели склоны далеких сопок. Лучи пока невидимого солнца разбавили черную синь ночного неба — оно стало темно-голубым. Еще слабо мерцали звезды. В голубых искрящихся тенях лежали девственные снега.
      Глубоко увязнув колесами в сугробах, полузаметенная снегом, одиноко чернела в этом белом безмолвии машина. Она казалась бы безжизненной, если бы не легкий, тающий в морозном воздухе дымок от выхлопных газов, выбивающихся из-под ее брюха. Там, в кабине, спали двое.
      Виктор проснулся от солнца. Оно выглянуло из-за сопок и залило кабину красным светом. Он долго смотрел вокруг себя непонимающими глазами. Постепенно в них проявилась мысль. Кротов спал, привалившись к нему, положив на жесткий погон шапку.
      — Василий, вставай.
      Кротов что-то пробормотал, поелозил головой, устраиваясь поудобней.
      — Кротов, хорош спать, слышишь? Вставай, — Виктор затормошил его за плечо.
      Никакой реакции.
      — Рота, п-а-а-дъем! — рявкнул Виктор на всю степь, и невесомый пушистый снег просыпался со щеток стеклоочистителя.
      Кротов открыл глаза, сел, ошалело крутя головой, и схватился за руль.
      — Не надо. Лучше пройдемся, — мрачно пошутил Виктор. — Вместо физзарядки.
      Кротов сильно потер лицо руками, откинулся на сиденье, закрыл глаза.
      — Пора?
      — Пора.
      Они застегнулись на все пуговицы, туго затянули ремни, перемотали портянки. Заглушили двигатель, открыли дверь со стороны Виктора — ее не занесло снегом — и вышли. Кротов слил воду, она зажурчала, горячая, окутывая машину паром, закрыл дверцу, сунул ключи в карман, и они пошли рядом вдоль телефонных столбов, все дальше, дальше, превращаясь в черные точки на снегу...
      И остывающая машина смотрела припорошенными фарами — глазами на две ниточки их следов, исчезающие у горизонта.
      
      1973 г.


«« Предыдущий Все рассказы Следующий»»
Юрий Гейко
counter