Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Рассказы »»   

Рассказы


Женщина в белой «восьмерке» (или немного эротики)

Я женщин ненавижу.
       Не всех - только худых брюнеток. И только - за рулем.
       А главное - с короткой стрижкой, как у Мирей Матье.
       Я от них вздрагиваю. А потом, увидев, что это не Она, каждую из них я ненавижу в отдельности - обязательно обгоню ее хотя бы на последних оборотах двигателя, а, обогнав, презрительно не смотрю в ее сторону.
       Если я не за рулем, а в толпе сограждан хожу по тротуарам, я тоже иногда Ее вижу - тонкую, высокую, черноволосую. И по одному Ее взгляду, по одному движению, по одному тонкому совершенному пальцу понимаю - аристократка. И тут же вздрагиваю всем телом: Она? Нет, не Она.
       Все то время, что я живу без Нее, я постоянно ищу Ее вокруг себя. Но ни разу пока не нашел. Она не звонит. И я не звоню. Зачем? Нельзя дважды ступить в одну и ту же воду...
       Все белые “восьмерки” в моем ежедневном движении по столице я тотчас фиксирую уже помимо своей воли, выхватываю взглядом. Их не так много в Москве.
       Иногда, ровняясь с такой, я ясно вижу, что это Она - Она!!- и меня молниеносно пронзает ощущение так долго жданного, но наконец-то сбывшегося счастья. Наконец-то я встретил Ее, сейчас я обгоню Ее, прижму к обочине, подскочу к Ее дверце... Что я скажу Ей? “Здравствуй!” или “Прости!”?
       Три раза такое было. За рулем белой “восьмерки” я ясно видел Ее. И три раза это была не Она.
       Три раза после таких лжевстреч я медленно, опустошенно, траурно ехал домой. В гараж. И каждый раз я долго сидел в машине и напивался под музыку приемника до чертиков. Напиваясь, я вспоминал каждое мгновение с Ней.
       Оказывается, их было не так уж много.
      
       Я потому вглядываюсь во всех брюнеток за рулями белых “восьмерок”, что не знаю номера Ее машины.
       Господи, сколько раз я мог бы этот номер запомнить! Сколько раз я подъезжал к Ней, Она подъезжала ко мне, сколько раз я стоял рядом с Ее машиной, сидел в ней, обнимал ее хозяйку, сколько раз я целовал Ее и делал с Нею все, что угодно!..
       У вас были в жизни желанные женщины, которые позволяли вам делать с ними все, что угодно?
       Я помню каждое пятнышко, каждую царапинку на панели приборов Ее “восьмерки”, я знаю, что ручка стеклоподъемника моей правой двери очень тугая, а стекло слегка перекашивается, когда его поднимаешь...
      
       Свое, правое стекло Ее “восьмерки”, я опускал всегда. Потому что и оно, и все стекла другие были потными. Очень потными. После наших встреч. Я опускал стекло и ловил разгоряченным лицом прохладный воздух. А Она везла меня - после себя - к моей машине или к метро. А сама после этого ехала к мужу.
       Я хоть и искоса, но внимательно, в темноте, смотрел в Ее лицо - нет, Она ехала, не боясь, что он от Нее потребует того же, что Она только что отдала другому - Ее хватит и на него.
       Другое дело, - кого и что Она будет вспоминать во время близости с мужем? Если - меня, мои ласки, мое тело снаружи и внутри Ее, - я был бы счастлив.
       А мне во время этой дороги казалось, что задние сидения Ее “восьмерки” еще горячие, как горячо до сих пор мое тело, к которому Она прикасалась.
       Я ехал и дышал холодным воздухом, а Она никак не могла успокоиться и всякий раз свободную от руля правую руку опускала на мое расслабленное место, застегнутое наглухо молнией джинсов. Сжимала мою беспомощность и стонала: “ О, Господи, как же я тебя хочу! Ты единственный, кого я всегда хочу...”
       Честно говоря, я дергался - косился на обгоняющих, передних, задних, боковых, даже если было уже темно: “Ну что ты делаешь!”
       А Ей было все равно, Она сходила с ума. И лицо, и Ее сознание плавали где-то не здесь, и я боялся, что Она вот-вот в кого-нибудь впендюрится.
       Чтобы этого не случилось, я иногда командовал: “Стой!”
       И Она включала безропотно, мгновенно, в ту же секунду мигалку, тормозила где угодно - у людного супермаркета, на перекрестке, на остановке, Ей было все равно и ничего вокруг, кроме меня, Она не видела.
       Но стоило нам остановиться, как Она просто падала на меня, дышала на мой позор горячим, утробным воздухом, обнимала его своими прекрасными жадными губами, и всегда стон - один, другой, третий! - вырывался из Ее горла, - стон сбывшегося счастья!
       После такого я всегда отключался. Мне тоже становилось все равно, где мы с Ней находимся и как плотно обтекает нашу машину гуляющая и спешащая публика...
      
       Однажды это случилось на Арбате. Сначала мы ехали двумя машинами. Потом я пересел в Ее. Очень тихо мы заруливали по переулочкам. Молчали. Друг на друга даже не глядели, понимая, что сейчас будет.
       Я не спец в этих секспаузах посреди столицы и боялся их, но стоило мне посмотреть на Ее сумасшедшее, пылающее желанием лицо с совершенно шальными глазами, как я тоже начинал Ее хотеть. Причем, где угодно - немедленно!
       Напряжение в нашей машине ощущалось даже подошвами обуви. Глаза Ее становились все безумнее. На наше счастье начался дождь, перешедший в ливень. Прохожих не было.
       - Сюда! - скомандовал я, увидев пустынный тупиковый дворик.
       Она уже соображала ровно настолько, чтобы не втюхаться в кого-нибудь. Встала, выключила зажигание и повернула ко мне такое лицо!..
       Тогда мне от того Ее лица даже стало страшно. А сейчас я его вспоминаю каждый день, каждую ночь, и знаю, что не забуду его до своего последнего вздоха - как же мне повезло, что я в своей жизни встретил женщину, у которой могло быть такое лицо - от меня, от меня! И какой же я был кретин, что не то что не смог Ее сохранить - сохранить Ее невозможно,- а не смог тогда насладиться Ее наслаждением мною, Ее любовью ко мне, - да мне бы надо было каждую каплю Ее любви ко мне смаковать бесконечно! А ведь этой любви Ее были не капли - водопады...
       ...Она смотрела на меня и ничего не говорила, все и так было понятно.
       Я же еще чего-то медлил, не перемещаясь на заднее сидение. Наверное, я продлевал эти самые потрясающие секунды предобладания женщиной.
       Потом я обнял Ее, проструив руку под Ее плащ к тонкой шелковой кофте. И по ней, минуя пуговицы, - к элегантному лифчику. Элегантному потому, что Ее лифчики были элегантны всегда, каждый новый я мог не разглядывать, да и кто из мужиков их разглядывает?
       В его чашечках лежали очень скромные грудки, которых Она стеснялась. Я терзал их набухшие желанием соски - зачем? Она давно была ко всему готова. Ко всему. И всего хотела.
       Но я все медлил. Я запустил другую руку в другое Ее, самое потрясающее место, и сжал его. На моих глазах Она вдруг задрожала, очень глубоко вздохнула, выгнулась и...
       Прошла минута. Очнувшись, Она раскрыла глаза, Ее длиннющие ресницы несколько раз встрепенулись и Она прошептала нежно, доверчиво: “Я кончила...”
       Господи, как же, оказывается, можно быть счастливым от этих двух слов!
       Потребовалось еще минут десять для того, чтобы мы оказались на заднем сидении. Чтобы Она лихорадочно расстегнула плащ, подняла и без того короткую юбку, неуловимым движением тонких красивых пальцев сдвинула в сторону узкую белую полоску трусиков и, закрыв от наслаждения глаза, - карие, почти черные прекрасные глаза с огромадными ресницами, медленно-медленно опустилась на то, что только что успешно терзала губами. Она делала это всегда с тем самым ощущением так долго жданного, но сбывшегося, наконец-то, счастья, которое я видел в Ней всегда, когда Она получала от меня все то, что хотела.
       И я, глупец, думал при этом, что это я такой. А это была - Она...
       Господи, что творилось с нашей машиной! В эти сумасшедшие секунды я, помимо своей воли, видел нашу машину со стороны - она, с сильно запотевшими стеклами, качалась посреди тихих арбатских переулков так явно, что мне это мешало. А Ей - нет!
      
       Мы познакомились странно. Ее муж – мой приятель. Мне уже достаточно лет для того, чтобы знать: это – табу! Но мы с Ней до того встречались во многих компаниях. Я танцевал с Ней, а Ее муж - с моей женой. Причем я всегда видел, как он ее хочет, мою жену. А я его жену вовсе не хотел. Мало того - всегда Она, костлявая и длинная брюнетка, казалась мне антиподом моего идеала.
       Но однажды мне пришлось набрать их номер телефона. Подняла трубку Она.
       - Слушай, я хотел у твоего мужа по рекламным вопросам проконсультироваться.
       - Его нет, он в командировке. Но, может быть, я могу быть тебе полезной? Я работаю в той же сфере и в курсе его дел, приезжай.
       Честно говоря, я в Ее словах никакого подтекста не почувствовал. А он был, как потом оказалось. Оказывается, Ее муж много Ей обо мне рассказывал. На свою голову.
       Я спросил Ее адрес, купил по дороге одну обалденную розу, не без размышлений, что три розы будет много для почти незнакомой женщины, а вообще без цветов - как-то неудобно, потому что я помнил, что, вроде бы, Она - красива. Приехал.
       Открывает совсем не та, которую я помнил или представлял - худющая, красивая, но не в моем вкусе женщина, весь вечер поит меня чаем с ликером, что-то проясняет по сути моего вопроса, что-то говорит вполне нейтрально и целомудренно, я начинаю скучать и мечтать о доме, высиживаю положенное и раскланиваюсь.
      
       Приезжаю домой, в пустую квартиру - семья на даче - трахаю сто пятьдесят коньяку, а где-то в пол-первого ночи звонок:
       -Ты доехал? Все в порядке?
       - Доехал. Все Нормально. Спасибо за заботу.
       Слово за слово, как-то незаметно перешли на интим, а он почти у всех неудовлетворенный: “Тебе хорошо в жизни?” “Нет, не совсем, мне того-то и того-то не хватает. А тебе?”
       Мне тогда, вроде бы, хватало всего. Но все-таки чего-то не хватало. Я терпеть не могу говорить долго по телефону, гоняю из-за этого сыновей и жену и считаю тех, кто висит на проводе часами, дебилами, но этот разговор в эту ночь был какой-то запойный, я не ощущал ни времени, ни себя.
       Когда минуло полтора часа нашего ночного телефонного разговора, распалившего “оба конца провода” до предела, когда мы выяснили кто, как, сколько раз в неделю и в каких позах хочет и любит, кому и чего в постели и в жизни не хватает, я положил трубку и руки мои дрожали: что за онанизм? Какого черта я теоретизирую по телефону?! Я что, полный идиот? Дебил, неспособный увидеть, что женщина меня хочет?! И не просто женщина, и не просто хочет - а какая-то ненормальная, потому что хочет меня “на грани жизни и смерти” - я это чувствовал. Мне ехать к Ней надо, немедленно брать такси и ехать! Она же еще три часа назад, когда я, расставаясь, целомудренно поцеловал Ее в щечку, Она уже тогда, в прихожей, едва не кричала: “Останься!” - как я, кретин, мог этого не заметить!?
       Теперь мне все было ясно. И в два часа ночи я опять набрал Ее номер, Ее, а не моего приятеля:
       -Слушай, только я положил трубку, как вдруг понял, что мы с тобой должны сейчас же увидеться!
       - О!!!!! - с той стороны был один стон, сплошной стон женщины, доведенной до экстаза всеми этими многоумноэротическими переговорами по телефону, всей этой прелюдией любви, грядущих сумасшествий - когда женщина хочет по-настоящему, она преград не знает.
       - Я еду!
       - О...- Она положила трубку, а руки мои дрожали и я знал - никто за последнюю тысячу лет не ждал меня так, как ждет сейчас Она.
       Лихорадочно я оделся. Сунул в карман деньги, выскочил на улицу, поймал такси. Остановился у метро, купил бутылку “Мартини” и роскошный букет роз.
      
       Мы ехали по ночной Москве быстро. Но через весь город. Когда я нажал кнопку звонка Ее квартиры и Она открыла, - видели бы вы, что с Ней творилось!
       Закаменелая, Она прошла на кухню. Полутемную кухню, освещенную одним торшером.
       Я сел. Она стояла рядом. Как школьница.
       Я протянул к Ней руки, и Она покорно опустилась в них, села на мои колени. Я обвил Ее, худенькую, руками. Мгновенно, без сопротивления, я завладел Ее маленькими грудками. Понятно было, что Она стесняется их, но уже через минуту Она поверила, что эти грудки - лучшее, что у Нее есть - я обцеловал их все сначала сбоку, сверху, снизу, потом - между ними, нежно и страстно, я упивался этими маленькими совершенствами, с огромными горячими коричневыми сосками на пол-груди, пахнущими не просто чужой женщиной - целым миром неведомых мне ощущений.
       Я истерзал и эти грудки, и Ее потрясающие губы, улавливающие каждое мое движение и даже желание какого-либо движения.
       Когда Она, наконец, обвисла в моих руках и я понял, что могу с Ней делать, все, что пожелаю, Она, вдруг, сказала:
       - Господи! Как же долго ты ко мне ехал - целых четыре трамвая!
       Да, вы догадались - под Ее балконом была трамвайная линия...
       Когда я с Нее, сомнамбулы, снял всю одежду, кроме трусиков, Она, вдруг, словно очнувшись, отпрянула от меня сантиметров на десять, не больше, сжалась и пробормотала: “ У нас, к сожалению, ничего не получится. Потому что у меня кое-что начинается...”
       - Господи, чему тебя учили твой муж и твои предыдущие любовники? Это очень просто сделать в душе. Как? А вот так...
       Мы залезли в ванную, я грудью прижался к Ее спине, включил душ и направил теплые струи между нами. А сам нежно и спокойно вошел в Нее.
       Ничего видно не было. Все смыла вода. Но стоило мне начать движение вглубь Ее, как Она выгнулась, закинула на мою шею руки и закричала!
       О, как Она потрясающе кричала! А я уповал на то, что дом сталинский, и вряд ли эти крики услышат соседи, а потом я забыл об этом - так мне стало хорошо, и каждый Ее крик только усиливал во мне волну нарождающегося оргазма
       Я продолжал свои заложенные природой движения , а Она все эти секунды или часы, или вечность кричала сумасшедшим шепотом одни и те же слова: “Любимый мой, хороший, какой же ты потрясающий!.. Любимый мой, хороший, какой же ты по-тря-са...”
       По моим-то оценкам я был в ванной так себе. Но Она кончила под теплой водой три раза - три раза! Я это ясно понял, потому что каждый раз Она от меня умирала - судороги сотрясали все ее тело, а лицо с закрытыми глазами искажалось от счастья другого измерения.
       Однажды я даже испугался и внимательно, ломая свой кайф, посмотрел Ей в лицо. Она была жива, но когда я воду выключил, мне пришлось к постели нести Ее на руках.
       А постель, оказалось, была готова. В детской, на полу - свежайшие простыни и море пространства.
       Мы рухнули в эти ароматы. Она была без сил и почти без сознания. И я опять мог делать с Ней все, что хочу. И я делал.
       Я изгладил Ее тонкое, невесомое тело ладонями. Это сначала. Потом раздвинул Ее ноги и увидел чужой, неведомый мне мир. Он был прекрасен. Взгляд от него поднимался выше - на Ее широкие совершенные бедра, плоский живот, груди, лицо...
       Глаза Ее были закрыты. Ресницы чуть подрагивали. Губы Она кусала, а тончайшие и красивейшие Ее пальцы сжимали и отпускали простыню - наверное, Она хотела ласкать меня, но ничего уже не соображала.
       Передо мной лежала “терра инкогнита”, чужая женщина, я ничего не знал о Ней, хотя первый мой опыт с Ней в ванной случайно оказался удачен - что Она любит, как Она любит, что с Ней делать?
       Решил во второй раз взять Ее классически, потому что Ее лицо меня возбуждало больше всего остального, пусть оно будет передо мной. Но вдруг Она, когда я уже собирался в Нее входить, перевернулась на живот и широко раздвинула ноги. Что ж, сигналы я понимаю. Но не успел я оказаться в Ней, как Она сильно, резко ноги сдвинула, вытянулась стрункой, напряглась так сильно, что мне стало больно, но как потрясающе больно!
       Боль превратилась в удовольствие через несколько секунд, и когда я кончал, Она прогнулась, как гимнастка, тело Ее стало каменным, а я испытал такое наслаждение, от которого просто отключился.
       После этого мы проспали часа два.
       Я проснулся первым и сквозь сознание стал гладить бархат внутри Ее ног. Бархата становилось все больше и больше - это ноги Ее раздвигались, а я почувствовал возвращаюшуюся силу...
      
       …Но вдруг сквозь чешую обыденной жизни ко мне ясно пробилось ощущение уникальности ситуации, и я захотел чего-то более острого, того, что я не получу со всеми остальными, кто не видел во мне, как Она - Бога.
       И Она это поняла мгновенно, своей дикой и необъяснимой интуицией - согнула ноги, прижала их к груди и сказала мне одно только слово: “Иди!”
       Куда иди, чего иди, можно было на эту тему долго соображать, но кто-то во мне все понял. Медленно-медленно я попытался сделать это. Она выпрямилась - от боли. “Возьми”,- пошарила рукой в неконтролируемом мною пространстве и протянула мне тюбик. Я взял. Использовал по назначению. Попробовал опять...
       Господи, какой кайф! Только-только я в Нее проник, как Она, опять морщась о т боли, сказала: “Подожди, любимый, не спеши, я сама...”
       Я замер в ожидании. А это совершенное женское тело с широкими бедрами и маленькими грудками стало вибрировать на мне и извиваться от желания принять меня в себя - секунда, три, пять, и вот я уже там, в Ее новой глубине! Я обнимаю руками Ее талию, ласкаю тощенькие грудки, но они мне сейчас кажутся самыми сексуальными на свете, потому что Она дарит мне неведомые раньше безумные новые ощущения: “О, любимая!” “О, любимый!..”
       Она извивается на мне, причем я вижу, что и на чем извивается, и эта картина возбуждает меня до всех мыслимых пределов.
       Минута... три... десять... Мой кайф еще не настал, но стоит мне подумать о том, что вот Она, аристократка столичного общества, сходит с ума на мне, на мне! на мне!! как меня захлестывает волна невиданного ранее оргазма: “О, любимая!!!” “О, любимый!!!”- слышу я в ответ и вижу, что Она уже в полной отключке.
       Потрясающие ощущения видеть, что женщина после тебя - в беспамятстве.
       Минут десять мы лежим без признаков жизни поперек постели и поперек друг друга. Потом потихоньку оживаем. Шевелимся, отсоединяемся друг от друга, пьем воду и “Мартини” из рюмок, которые стоят здесь же, на полу.
       Потом я чувствую, что могу к Ней прикоснуться - глажу Ее плоский живот со шрамом от аппендикса, переходящий с одной стороны в потрясающие маленькие грудки, которые я почему-то называю ежиками, а с другой этот живот кончается жесткими черными волосами, за которыми - смежение длиннющих ног с удивительной бархатной кожей изнутри.
       Я ласкаю этот бархат, и его опять становится под моей ладонью все больше и больше...
       - Ты мужа этим часто балуешь? - не выдерживает мое мужское любопытство.
       - О, это зона V. I. P., ее он у меня ее долго выпрашивает...- говорит Она, с закрытыми глазами, облизывая совершенно сухие губы.
       Десять минут - предельный срок бездействия рядом с Ней. И все повторяется.
      
       У меня было много женщин. Не больше, правда, чем у других мужиков. Но ни одна из них не сходила от меня с ума так, как эта.
       Надо было потерять Ее, чтобы оценить. А ведь тогда, когда Она меня хотела на каждом перекрестке, на каждой скамейке, я Ею тяготился. Но почти всегда подчинялся Ей, Ее сумасшедшей любви, казавшейся мне вечной. Тогда я не знал, куда от нее деваться.
       Ну представьте, сидим мы на солнечной скамейке на Ленинских горах. Целуемся, естественно. И вдруг Она “плывет”: “Я хочу тебя”.
       Глаза полузакрыты, ресницы огромаднейшие, скулы пылают, а тонкие Ее пальцы уже все нащупали и уже все на свет Божий извлекли.
       - Как?! Здесь? Когда рядом люди?! - это все, что я могу на Ее желание ответить.
       - Да. Здесь. Сейчас.
       - Но ведь люди вокруг!
       - Плевать на них. Я тебя хочу!!!
       Я не хотел Ее тогда настолько, чтобы трахаться на виду зевак средь бела дня. Но понимал, что если не дамся, если потащу Ее в машину, стоящую неподалеку, то получу еще один “трах”, а потеряю потрясающий кусок сумасшествия, и такой остроты ощущения, которые будут помниться всю оставшуюся жизнь. Она это умеет.
       И я покорился тогда, на Ленинских горах. И тотчас, стоило Ей это почувствовать, буквально за долю секунды Ее черные волосы закрыли картину того, что было бы интересно увидеть с соседних скамеек.
       Я мгновенно улетел от Ее жаркого рта, жадного рта, от Ее острых зубиков, которыми Она иногда обозначала свой характер и усиливала мое наслаждение.
       Я улетел, а уже через минуту не хотел ничего больше, как только в Нее! В Нее!! Но как? Где?!!
       Она всегда понимала меня в мгновенье. Еще я ничего не осознавал, как невозможное свершилось - я был уже в Ней, на этой солнечной скамейке, под перекрестьем взглядов. Поднимая и опуская Ее на руках, вызывая этим всеобщее возмущение, я тогда комплексовал, а теперь понимаю, что Она была права - плевать на всех.
       Она же всю эту ужасную картину целомудренно закрыла полами своего плаща...
       Мы тогда с ней впервые кончили одновременно и поехали праздновать это событие в ближайший ресторан: платила Она.
       Она почти всегда платила за нас, и это было моим “пунктиком”. Не удивительно - я получал тогда раз в десять меньше, чем Она. И Она это знала.
      
       Прошла куча времени с тех пор, как мы не виделись, и я не могу до сих пор понять - почему же Она меня бросила?
       Однажды, когда я еще был для Нее Богом, Она сказала:
       - Хочешь, я позову свою подругу - она симпатичная и гораздо красивее меня?
       - Зачем? Мне тебя хватает выше крыши.
       - А мне тебя - нет. Я хочу посмотреть на тебя со стороны. С другой. Я хочу увидеть, как тебе нравится, что ты любишь. Я хочу научиться на ней, хочу быть для тебя совершенством...
       - Ты и так совершенство, - я, конечно, кривил душой, потому что самые острые сексуальные мгновения в своей жизни я получал от другой женщины - своей жены. Но это было давно...
       Зря я тогда не согласился на подругу. Зная Ее, я сейчас подозреваю, что такие чрезмерно острые ощущения были обыденными в Ее сексуальной практике. А я не понял этого. И много, наверное, потерял.
      
       Если бы я показал вам Ее фотографию, которой у меня нет, вы бы обалдели: из-за Нее такие страсти?!
       Да, Она, жена моего приятеля, совсем не красавица. Даже больше - в самый разгар нашей любви, на остановках, в магазинах я вдруг видел Ее со стороны и думал: не дай Бог, увидят Ее со мной знакомые, друзья и дружно меня осудят!
       А потом я увидел Ее за рулем белой “восьмерки”. Нет, я увидел Ее не снаружи, с тротуара, а изнутри - это было нечто! Она так рулила, так роскошно смотрелась в толпе машин со своей короткой французской стрижкой черных волос, что я бы обратил на Нее внимание даже тогда, если бы не обращал его ни на кого и никогда вообще - поле женщины, севшей за руль, удесятеряется.
      
       После “четырех трамваев” натиск Ее любви стал меня утомлять - то есть, сразу. Она требовала встреч каждый день. Где бы мы ни были, и что бы с нами ни происходило, две машины - белая “восьмерка” и моя вишневая “девятка” каждый вечер обязательно пересекались. Хотя бы на полчаса.
       Обычно это было в баре на Пречистенке, который стоял на полпути между нашими работами. Там нас уже встречали, как своих. Можно было забыть там что-нибудь, переплатить, в следующий раз нам все возвращали.
       Мы облюбовали там нишу в дальнем зале. Это была наша ниша. Официанты сразу же вели нас туда. Там можно было целоваться сколько угодно, а при большом желании даже заниматься сексом.
       Но мы там были после секса и потому только ужинали. И разговаривали. О детях. Работе. О моей жене и о Ее муже.
       Всегда, когда Она говорила о своих детях, я видел, что Она не только сумасшедшая любовница, но и сумасшедшая мать. Она аж тряслась от любви к ним здесь, в баре на Пречистенке.
       О муже своем Она говорила не то что неохотно, а осторожно и мало. Всякий раз из Ее слов выходило, что то, что я получал от Нее водопадом, он у Нее выпрашивал. Он, упакованный “новый русский”, не видел в Ней личности и мечтал ограничить Ее жизнь домом.
       Сейчас я завидую ему, пусть даже он выпрашивает Ее милости. Но зато имеет их.
       А тогда я слушал Ее, резал свой бифштекс и мечтал поскорее оказаться дома.
       Здесь, за столиком, я должен был имитировать любовь к Ней. В постели с Нею это было делать легко. В машине меня спасали руль и дорога. А за столиком я всегда тяготился уплывающим временем и необходимостью что-то придумать для жены: почему так поздно пришел домой?
       Наверное, Она это чувствовала.
       Мне нравилось, когда Она рассчитывалась в ресторане или делала покупки: Ее лицо становилось властным. Менялся и Ее голос, это был голос аристократки, хозяйки. Нет, Она не унижала обслугу, умудряясь не доходить до той грани, когда мне, например, стало бы от такого Ее тона противно. Наоборот, обслуга мгновенно в Ней хозяйку признавала.
       А мне было приятно властвовать той, которая властвовала другими.
       Я шел за Ней в гардероб бара, где на Ее тонкое тело надевали пальто или шубу, и за те секунды, за которые шуба на Нее еще не упала, меня успевала пронзить содрогающая очередь воспоминаний о том, что я вот только что с этим аристократическим телом делал...
      
       Я потерял Ее потому, что был уверен, что никогда Ее не потеряю. Она давала мне ощущения самые дорогие для любого мужчины - что я Бог. И в постели, и за рулем, и всегда, когда я открываю рот и тогда, когда его не открываю. Когда я могу Ее и когда уже не в силах. Я был уверен, слушая Ее за столиком и видя в постели Ее прострацию от моих ласк, что ничего подобного в Ее жизни не было.
       Боже мой, как же я ошибался! Теперь, спустя много лет, я понимаю, что мне несказанно повезло заполучить в свои руки редчайший, уникальнейший, удивительнейший экземпляр женщины, для которой каждый роман - сильнейший, единственный, последний.
       Таких, как Она - единицы на миллионы...
      
       Я дарил Ей розы каждую неделю в расчете на то, что мои роскошные бутоны Она бы видела каждый час, каждую секунду. Тяготясь Ею, я тогда ни разу не почувствовал, что Она - мое чудо на всю жизнь. Моя строка биографии.
       Я без звонка, заранее, утром, подъезжал к Ее офису с букетом этих самых роз и ждал Ее белую и всегда чумазую “восьмерку”. Ставил свою машину так, чтобы Она ехала мне навстречу, и когда я видел Ее, то мигал фарами.
       Она заруливала ко мне мгновенно, а розы к той секунде я клал на капот своей машины.
       Она падала на мое правое сидение - ароматная, свежая, чужая. Подставляла губы, и от них еще исходил запах кофе, который Она только что пила со своим мужем.
       Мне надо было доказать кому-то, что Она - моя. Наверное, я уже чувствовал, что Она уходит...
       Я запускал свои холодные ладони к Ее телу. Она ежилась. Но не смела отказывать. И соски Ее маленьких грудей ежились тоже, может, я потому про себя прозвал их ежиками?
       Она всегда спешила по утрам. А мне жизненно важно было еще раз убедиться в своей власти над Ней - я целовал Ее и прислушивался к Ее дыханию: вот-вот в нем уже проскользнули первые стоны, вот-вот Она задышала, и я как прежде могу с Ней делать все, что хочу!
       И тогда, удовлетворенный, я отпускал Ее на работу.
      
       Однажды, по дороге на нашу конспиративную квартиру, Ее машина заглохла и никак не хотела заводиться. Бог мой, как же Она занервничала! Металась, тормозила попутки, звонила какому-то Мише по мобильному и ни разу даже не попыталась обратиться ко мне.
       Я сидел молча, мне все это было странно - женщина, тем более такая, не должна быть тяглом. Когда все Ее варианты кончились и наступило отчаяние, я понял, что Она привыкла быть тяглом, что Она по жизни - мужик в юбке и мне было очень прискорбно это осознавать.
       Я вышел из машины, открыл капот и за минуту понял, что выскочил из катушки центральный провод. Вставил его, и мы поехали дальше.
       Но как же после этого Она на меня смотрела!!
       “Бедная,- думал я, - скотина твой муж!”
       Она еще долго на меня так смотрела. Целый год. Доходило до того, что Она не отпускала меня в командировку за границу всего на десять дней. Отчаяние Ее было безграничным: “Я без тебя так долго не проживу - езжай, но оставь мне записи твоего голоса на каждый день. На каждый!”
       Я чувствовал себя полным идиотом, когда спрятавшись под одеялом и дождавшись, что жена гарантированно спит в соседней комнате, наговаривал на диктофон, шепотом, такую белиберду, что не дай мне Бог все это теперь услышать!
      
       Встречаться с Нею каждый день, то есть - тратить на Нее каждый день три-четыре часа для моей работы и моего образа жизни было совершенно невозможно.
       Но я встречался с Нею, помимо своей воли и здравого смысла. И ненавидел Ее за это все больше и больше.
       Я никогда не дорожил Ею, но, приезжая от Нее высосанный, пустой, благостный, я загонял машину в гараж и долго-долго сидел в ней, чувствуя себя абсолютно пустым и абсолютно счастливым.
       Каждый вечер, в ночь, Она мне обязательно звонила с одной и той же первой фразой: “Ты можешь говорить?”
       Ожидание Ее обязательного звонка отравляло мне весь вечер - так хотелось расслабиться во имя Ее же, так хотелось посмаковать Ее тело, Ее постельные прихоти.
       Если жена была в отдалении, я успевал говорить без цензуры всего несколько фраз: “Ты самая потрясающая. Ты чудо. Я схожу от тебя с ума.”
       Часто Она звонила, когда я был один, но мне не хотелось с Ней говорить и я, приглушая голос, обманывал Ее: “Я не могу говорить, потом.”, и Она тут же бросала трубку.
       Если Ее звонок приходился на наше с женой единение, я лепетал виновато в трубку: “Да. Нет. Не знаю. Может быть, это дело и выгорит. Перезвони мне завтра.”
       Мы засыпали с женой обессиленные обычной дозой любви, а Она звонила уже в самую глубокую ночь: “Ну теперь-то ты можешь со мной поговорить?!”
       Как я мечтаю сейчас услышать Ее голос в телефонной трубке!!
      
       Не помню, когда я раздел Ее в последний раз. Не помню, когда и как мы в последний раз сходили друг на друге с ума: разве я знал, что он - последний?..
       Она, сексуальная наркоманка, приучила меня к ежедневной дозе, а потом исчезла. А я теперь без этой дозы жить не могу!
      
       ...Иногда, по дороге на работу, я на полчаса-час задерживаюсь у Ее офиса, если подле него стоит Ее всегда чумазая “восьмерка”: мне хоть на мгновение надо увидеть Ее.
       Я подхожу к Ее машине, вижу на “торпеде” Ее тонкие кожаные перчатки, на сидении - ее щетку для волос, помаду, тушь и крем - все, как всегда.
       Будто я из нее вышел только что.
       Я видел Ее всего дважды. За два года. Любимая, родная, знакомая до последней родинки под белоснежными трусиками, Она уже была не моя: деловая, и ничуть не постаревшая за эти годы.
       Наоборот, как ни больно мне это понимать - похорошевшая.
       Она отводила свои черные короткие волосы за ухо длинными потрясающими пальцами, которые меня так извращенно ласкали, и уезжала куда-то, отдав клеркам, суетившимся вокруг Нее, какие-то команды - они Ее слушались.
       Она уезжала.
       И я уезжал.
      
       Есть одно место в Москве, на Садовом, где я всегда останавливаюсь, если еду мимо.
       После Сухаревки, не доезжая “трех вокзалов”. Рядом с мастерской по ремонту пишущих машинок.
       Сижу молча, гашу приемник. Со стороны меня никто и ни в чем не заподозрит.
       А я откидываю сиденье, закрываю глаза и вспоминаю самые потрясные минуты, часы с Ней. Ее запахи, Ее тонкие пальцы, Ее голос: “Любимый, я сама... Какой же ты потрясающий!!”
       Это я отмечаю праздник нашего с Ней последнего сумасшествия.
       Она позвонила мне утром и сказала:
       - Сегодня приезжает муж. Я должна его встретить.
       Должна так должна. Поезд приходил в шесть вечера, а в два Она уже лежала в моей постели. Я знал, что муж сегодня ночью не оставит на Ней ни единого живого места. И это знание сделало меня гигантом - к четырем Она едва дышала.
       Я смотрел на Нее и был уверен, что Она не скоро поднимется и вообще начнет соображать.
       Но Она оклемалась гораздо раньше моих прогнозов - бабы, ведь, кошки. И поехала на своей “восьмерке” встречать мужа.
       А я поехал за Ней.
       Она меня не видела до тех пор, пока на светофоре я не ткнулся своим бампером в Ее бампер. Вижу Ее возмущенную мордочку в зеркальце: что за мудак?
       Увидела меня, махнула рукой, улыбнулась.
       Поехали дальше, а я все никак не могу успокоиться, смириться с тем, что вот Она, аристократка, очаровательная брюнетка с короткой стрижкой совсем черных волос едет из одной постели в другую. Я еще горячий от Нее, у меня все болит от Ее тела, губ, рук, ласк , я еще весь дрожу, а Она уже перенастраивается от одного мужика к другому?!
       И я преследую Ее в потоке. Я хочу Ей отомстить, но еще не знаю как.
       Проехал Маяковку. На пересечении с Чехова я опять Ее догоняю. Она стоит на красном. Я подбираюсь сзади, тихо-тихо и толкаю Ее “восьмерку” своим бампером.
       Она уже не машет мне рукой. Не улыбается. Я вижу в зеркальце только Ее глаза. Они молят: “Не надо!”
       По тому, как Она трогается, как едет только по прямой, не перестраиваясь, тихо-тихо, я понимаю, что Она опять - моя. И я ликую! Используя свое спортивное прошлое, я никому не позволяю вклиниться между нами - иду в метре от Ее заднего бампера.
       Пробка. Перед Сухаревкой.
       Я опять очень нежно толкаю Ее машину своей - раз, два, три... Мне плевать, что водители недоуменно на нас смотрят - это наши дела, только наши.
       За Сухаревкой белая “восьмерка” вдруг идет резко вправо, поперек всего потока, как слепая, без мигалки, вызывая резкое верещание тормозов. Я - за ней.
       Выскакиваю, открываю Ее дверцу и вижу полную отключку лихорадочного и прекрасного лица: моя женщина, не доехав одного километра до своего мужа, все еще моя:
       - Я кончила...- шепчет Она в полном бессилии, а я впервые с полной отчетливостью понимаю, что эта женщина - великая!
       И что я Ее уже потерял.
      
      1998 г.


«« Предыдущий Все рассказы
Юрий Гейко
counter