Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Испытание »»   

Испытание


Глава четырнадцатая


      ...но его уже не было, и поговорить с ним было нельзя
      Впервые с ним нельзя было поговорить. И самым странным казалось именно это — не запахи, не холод морга, не нагота лежащего неподвижно отца.
      Игорь стоял над ним — еще ныли от руля руки, еще в голове гудела ско-рость — только что он шел по тусклому подвалу, оглядываясь по сторонам и ничего не вид; и, различив родное лицо, едва не вскрикнул, как вскрикивают при встрече: они не виделись почти два месяца.
      Но отец не смотрел на него — он смотрел в потолок. Игоря поразило выра-жение его лица: строгое, уверенное, будто все окружающее и происходя-щее было ему ведомо и не страшно. Игорь покачнулся.
      Но еще надо было встречать маму и быть сильным.
      Вдруг задрожали ноги и вмиг ослабли — Игорь опустился на пол и при-жал лоб к холодной оцинкованной полке. Все было мертво в нем: и голова, и сердце, и тела своего он не чувствовал — все исчезло, хотелось выть, биться, хотелось сойти с ума.
      — Папа...— сказал он в начинающемся ознобе, чувствуя, как уходят ос-татки мужества.
      Рядом раздалось шевеление, кашель — это человек, сопровождавший его, пришел на помощь:
      — Пойдем,— сказал он,— простынешь.
      И Игорь вдруг заплакал — судорожно, неудержимо.
      «Бог мой!.. Еще вчера, когда он маялся весь день дома, когда, каза-лось, ему было так плохо после разговора с Татьяной, что хуже и быть не может, еще вчера он мог бы примчаться сюда, и обнять его, и слышать его, и говорить с ним!.. Вчера... да, он лежал, и было сумрачно даже в полдень, и молчал телефон, да, вчера... и ничего бы этого не случилось. Как же так, батя? Ты же горевший, ты же стреляный, ты же не старый совсем! А я столько не сказал тебе — главного не сказал... Как просто было сделать те-бя счастливым! Почему же надо потерять тебя, чтобы понять все это? Спе-шим, бежим, думаем: сантименты потом, это не главное, а близкий человек умирает всегда не вовремя, и всегда наша совесть остается в должниках...»
      Там ли, рядом с отцом, все это думал Игорь или потом, когда его вели куда-то, успокаивали, наливали спирта и он пил его недоуменно, не чув-ствуя, или когда он шел два квартала к вокзалу,— Игорь не помнил. Мысли эти — одни и те же — крутились в нем, как сбитая бороздка пластинки, удивляя своей простотой и каждый раз пронизывая незатихающей болью.
      Он шел к отцу, к пониманию его непросто — долгие годы, удивляясь под-час тому, как сам бывает похож на него, и страшась этого, и то, что он от-крыл для себя, созрело в нем не сегодня, но почему же тогда он так стеснялся, так пренебрегал этой нежной, благодарной, истинной и такой нуж-ной отцу правдой, зато всегда бросался с ним в схватку из-за каких-то дру-гих правд? Теперь Игорь понимал, что то были мелочи; вспоминая кое-что, он стонал от ненависти к себе и скрипел зубами. Сколько времени, сил, сколько нервов угроблено попусту! Дать бы сейчас хоть часок оттуда, ну хоть пятнадцать минут! Он навсегда бы разгладил разучившее улыбаться лицо, он сделал бы его счастливым и сам б от этого был счастлив, но... Он опоздал так нелепо, так глупо!
      «А если б ничего не случилось и отец вернулся из отпуска, я бы сказал ему это?» — вдруг подумал Игорь и остановился на улице. И хотя все кри-чало в нем «да он ответил себе: «Нет, я бы все равно опоздал...» Он был поражен своим открытием: да, он бы все равно опоздал, когда бы смерть отца ни случилась, и никогда, бы не сказал ему главного, и его совесть была заведомо обречена на мученичество. Чем? Кем? Сейчас это казалось величайшей глупостью, но это было так, и Игорь истово искал виновных, метался по сужающемуся кругу, панически боясь оказаться в его центре.
      Да, отец был тяжелый человек, мало того, он был поколения трудных людей, обожженных великим огнем и закаленных им намертво,— во всех своих достоинствах и недостатках. Он читал Сухомлинского и бросал сего-дня же вечером применять его, чтобы уже завтра получить результаты. Он был нетерпелив, безыскусен ставил себе это в заслугу. Он, он, он! — все это правильно, но ты-то понимал все это и тогда, ты знал, что перекрещивать его в свою веру (которой не было!) бесполезно и жестоко, и раз за разом опускался до ударов «ниже пояса». Они вызывали в нем ярость, которую ты не без удовольствия квалифицировал бессильной,— она же была от си-лы, той, неведомой тебе силы неведомо времени. Ты понимал это и мог бы с ним умело обращаться, дав ему и все иллюзии, и покой, и отцовское сча-стье, но не делал этого. Почему? Как часто ваши споры оканчивались за-пахом сердечных лекарств, как часто ты хлопал дверью! А не был ли ты та-ким же догматом в своих лелеянных принципах, не любовался ты ими в себе или, точнее, собою в них?..
      «Так что же получается: чтобы быть человеком ближнему своему, нуж-но, чтобы тот обязательно умер да?! Это всем, да, всем?! Нет. Наверное, только таким как я»,— отвечал Игорь, сметая с глаз слезы горькие, ярост-ные, слезы отчаяния.
      Когда надвигался на него мамин поезд, Игорь запаниковал, будто прико-ванный к рельсам: было страшно, но когда поезд остановился — замерло, заморозилось в мгновение и все в душе его.
      На следующее утро оказалось, что нужны деньги.
      — Что ж вы, мамаша, за телом едете и денег не берете, кто ж так делает? — говорил мужик в грязном халате, тот самый, который вчера поил Игоря спиртом.
      — За каким телом, гад? — рванул Игорь его за лацканы, но объяснить это-му присмертнику ничего больше не сумел.
      — Но, но, тута не из пужливых,— руки у мужика были железные, и насчет пугливых он был, конечно,прав.
      Но мама этого не слышала. Она сидела в изголовье у отца, уже обмытого, уже одетого ею же в тот самый новый его костюм, и не плакала: отплакалась ночью, в гостинице (куда насильно привел ее Игорь), так и не сомкнув глаз. Каждый раз, когда Игорь смотрел на ее застывшую спину, он вздрагивал: ему казалось, что она клонится, падая, с табуретки на каменный пол. Надо было бежать на междугородную, звонить друзьям о деньгах, но отойти хоть на не-много он боялся и в отупении каком-то все стоял и стоял неподалеку; впервые за последние сутки он подумал о брате, но его не было. Кто-то тронул его за плечо, Игорь оглянулся.
      — Возьмите,— сказал тучный и лысый человек,— здесь хватит.
      Шматов смотрел, не понимая, на красненькую пачечку кредиток.
      — Я с Евгением Евсеевичем... Одним словом, я друг его, Иосиф Иванович меня зовут,— сказал человек и, видя нерешительность Игоря, добавил: — Бе-рите, берите, дам адрес — вернете.
      Были в его взгляде та властность, та сила, которые даны очень немногим людям, которые с лихвой заменяют что-то другое, упущенное природой. И по-тому Игорь взял деньги с облегчением и понял, что не нужно расшаркиваться.
      — Спасибо,— сказал он,— побудьте, пожалуйста, с мамой, рядышком, мне все кажется, что она вот-вот упадет... я боюсь заглянуть ей в лицо...— этой жалобой он не столько позволял себе слабость, сколько впускал этого человека в тесный скорбный круг близких. Тот понял и коротко кивнул.
      А Игорь побежал по кассам, шоферам, вокзалам, бухгалтериям. Он удивлялся, что находит в себе силы объяснять, просить, он чувствовал, что делает что-то не то, что время это, пока отец есть — пусть какой угодно, но есть,— ему надо сидеть рядом, и думать, и понять то, что может уйти вместе с ним и уже никогда не оживет под истирающейся памятью. Но кто тогда сделает все это, если не он? И как при жизни отца, так и сейчас, после его смерти, Игорь думал одно, делал, покоряясь обстоятельствам, другое, надеясь опять, что успеет и они побудут вместе потом.
      Часа через четыре, который раз прочесывая на «Москвиче» своем горо-док, он нашел, наконец, «уазик» за сто пятьдесят рублей и принялся кре-пить гроб на его гулком жестяном полу,
      — Вы знаете, как это произошло? — спросил Игорь Иосифа Иванови-ча.— В медицинском заключении я ничего не понял, говорят, была какая-то драка...
      — Ваш отец был в гостях у родственников...
      — Бунеевых?
      — Фамилии он не называл, но говорил, что давно не видел их и хочет поговорить о чем-то важном.
      — О чем же?
      — Не знаю. А на обратном пути он вступился за старичка, и, видимо, у него не выдержало сердце, потому что ударить его не успели, он упал сам, едва замахнувшись...
      — На кого же?
      — Некто водитель автобуса. Все это рассказал мне следователь на дру-гой же день. Вот, Игорь Евгеньевич его координаты, я подумал, что он вам понадобится. Нет ни состава преступления, ни дела никакого нет, имейте
      в виду и не вздумайте, Игорь... вы слышите меня?
      — Да, слышу,— Игорь знал, что вернется, что найдет этого человека, по-смотрит ему в лицо — то самое, до которого не дотянулся отец и которое было последним, что он увидел в этой жизни...
      Иосиф Иванович стоял с непокрытой головой, когда обе машины уже были готовы к отъезду.
      — Крепитесь. Маму берегите, хоть несколько дней самых первых, по-будьте с ней.
      — Да, да.
      Поздней, предутренней ночью, когда не светятся уже окна работой или весельем, а светятся лишь бедой, въехали обе машины во двор шматовско-го дома…
      Открыв задние двери «уазика», Игорь хотел было взяться за гроб, но увидел его смутные очертания, привалился бессильно к борту, сказал в гул-кую тишину: «Приехали, папа... домой» — так дико, так нереально казалось ему все это, что хотелось закричать: и эта ночь, и этот «уазик» с нездеш-ним номером, и этот гроб, и то, что в нем отец, и что вокруг все знакомое до боли, а над головой три его окна, которые он уж не увидит, не вскинет, подходя с работы, на них голову, не зашаркает старательно ногами о поло-вик. И он смотрел, жадно смотрел его глазами вокруг и никак не мог по-нять смерть. Да и как ее понять живому человеку?
      Игорь поднялся к квартире и звонил, вызывая брата на помощь. Он дол-го нажимал кнопку, слыша и стуки за дверью, и шаги, и шорох и не слыша всего этого: тупо жал и жал звонок.
      — Кто там? — наконец тревожно спросил Вовка.
      — Открой.
      — Ты один?
      — Да. Внизу мама.
      Дверь приоткрылась.
      — Пойдем, поможешь,— Игорь не в силах был ничего объяснять.
      Оглянувшись на приоткрытую в черноту квартиры дверь, Вовка по-слушно зашлепал тапочками по ступеням вниз.
      — Ты че, позвонить не мог? Из любого автомата... Чего там с батей-то?..
      Игорь подошел к «уазику» сзади — мама по-прежнему сидела в «Моск-виче».
      — Берись.
       —Чего это? — щурился брат в темноту кузова.
      Топтавшийся рядом водитель суетливо щелкнул выключателем: в потол-ке зажегся матовый плафон...
      —Это батя,— сказал Игорь.
      Лицо брата побледнело так, что, казалось, оно фосфоресцирует в темно-те, он издал горлом непонятные звуки, глядя при этом на Игоря: вероятно, это были остатки от каких-то неуместных сейчас вопросов, ответы же были перед ним.
      — Берись,— повторил Игорь, наклоняясь. Брат протянул и отдер-нул руки.
      — Подожди,— сказал он,— подожди.
      Володя лихорадочно зашарил по пустым карманам халата, отошел на шаг от освещенного чрева «уазика».
       — Да погаси ты!..— крикнул срывающимся голосом шоферу, почти фальцетом крикнул.
      Щелкнул выключатель. Игорь подал ему сигарет Брат жадно затянулся, освещая лицо свое пляшущим в губах, шипящим огоньком.
      — У него не выдержало сердце,— сказал Игорь.- При нем били челове-ка.
      — К-какого? — брата знобило, вопросы он задавал не задумываясь.
      — Не знаю. Наверное, правого.
      — Так отец... умер?!
      - Да.
      — И он здесь? — поднялся дрожащий палец брата.
      — Здесь.
      Володя повернул к Игорю бессмысленное, жалкоелицо, ступил два ша-га вперед, неуверенно, будто слепой, окунул вытянутую ладонь в черноту раскрытой двери, зашуршал ею по сосновым, гулким доскам крышки:
      — Здесь, да?!
      — Да! Да!! Да!!! — сорвался Игорь.— Он здесь, мертвый, наш с тобой... наш с тобой отец, Евгений Евсеевич... гвардии подполковник запаса...— Игорь тяжело дышал, но с истерикой справился и тер друг об друга
      крупно дрожащие холодные ладони.— Пойдем, Володя понесем, а то... со-всем мне... худо.
      Они подняли ношу и понесли вверх, оглядываясь мать. Она шла по сту-пеням шажочками, цепляясь за перила, и неподвижные глаза ее пугали, а во всем облике уже ясно виделось осторожное, немощно-дрожащее ста-рушечье.
      Когда защелкнулась дверь прихожей, за нею, на лестнице, стукнули не-уверенно, а потом рассыпались облегченной дробью каблучки вниз, вниз, вниз...
      Игорь глянул на Володю, но тот уже ничего не слышал.
      Они поставили его на обеденный стол посреди комнаты и распрямились, не зная, что делать дальше.
      — Мама, пойди приляг,— сказал Игорь.
      Мать послушно зашаркала в маленькую комнату и они остались вдвоем.
      — Открыть? — спросил Игорь, боясь, что брат скажет «да».
      Но он дернул головой судорожно и неясно, потом схватил Игоря за ру-ку:
      — Сейчас,— опустился в кресло.— Погоди...
      Прошло несколько минут.
      — Не понимаю,— сказал Володя, кутаясь в халат и не поднимая ли-ца,— он и не болел вовсе, и валерьяновку-то пил так... для жалости, из-за чего же это?.. А? — заглядывал он Игорю в глаза.— А как врачи сказа-ли?
      Заключение-то читал?..
      — Читал,— сказал Игорь.— На.
      Он вынул сложенный листок, и брат заводил головою по строчкам. Было в его взгляде какое-то облегчение, как у человека, нашедшего посреди пожарища не выключенный из розетки утюг.
      — Здесь не это...— сказал Игорь глухо, в сторону.— Не это... а твое имя должно стоять... в каждой строчке, понял?!
      — Ты чего? Чего ты?..
      — Ты думал — он железный, когда убивал его каждый день по грамму, по капле? Ты вспомни, вспомни, хоть вот столько вспомни! — он повер-нул свое искаженное мукой лицо к бледному братову. Тот отшатнулся, вы
      прямился и встал из кресла медленно, угрожающе.
      — А ты сам... вспомнить ничего не хочешь? — дохнул горячим, утробным воздухом в лицо Игорю.— Или, ты думаешь, тебе нечего?..
      Игорь закрыл глаза, зажал их ладонью: в первую секунду он почувство-вал, что падает, проваливается в озноб, в легкость, потом ярость взметнула его куда-то высоко, мощно, за грань разума, где уже ничего не было страш-но и где от силы своей кружилась, плыла голова...
      — Есть. Есть и мне чего вспомнить,— уронил он голову в ладони, но тут же вскочил: — Но какая же ты!..— слил он ладони в кулаки и... осекся: перед ними стояла мама.
      — Вы что это делаете, над отцом-то? — прошептала она с отчаянием.— Он же слышит все!.. Вы хотите, чтоб он проклял вас? Подождите уж и ме-ня... я скоро... и делайте тогда что хотите...
      Волосы ее с затылка распустились, платок повис на одной руке, глаза блестели из черноты век, и оба сына бросились к ней, словно опомнив-шись,— их руки встретились на ее плечах и отпрянули друг от друга:
      — Прости, мама! — Как могли они забыть про нее! Кто из них плакал, вздрагивал, всхлипывал, бормотал что-то — понять было трудно, они стояли трое, сцепившись в единый комок, но, когда Володя снял крыш-ку,
      вскрикнул Игорь: на лице отца была боль!


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter