Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Испытание »»   

Испытание


Глава тринадцатая

На следующее утро Игорь уехал на завод рано, не завтракая, чтобы не разбудить маму. В квартире пахло валерьянкой. Мама полночи не спала, сидя над Вовкой примачивая его разбитое лицо, плача, причитая: «Эх, сы-ночек... Кто ж тебя так? Как же ты, непутевая головушка?..» Игорь не ска-зал — кто его, и не потому, что боялся: маму жалко было, и она бы не поняла его вспышки и подобных методов воспитания, да еще пьяного. Он и сам видел теперь, что сделал глупость, что это брата ничему не научит, тот даже не вспомнит, кто его бил, а если вспомнит, то не поймет — за что, но что мог вчера с собой сделать? Игорь и сейчас, сидя за рулем и приближаясь к заводу, вспоминал вчерашнее, и зубы и кулаки его сжи-мались.
      Подъехав к зданию отдела, где поджидали его Валенкин и Смирнов, Шматов увидел вдруг на стеклянных дверях объявление о том, что завтра состоится партсобрание с повесткой дня: «Испытания нового образца», докладчик — Миронов; 1. Устойчивость и управляемое докл. Саввушкин; 2. Фронтальный удар, докл. Петров; 3. Прочностные испытания, докл. Костомаров; 4. Прием в партию...»
      Шматов задумался. Похоже, что ему везло: партсобрание вообще, да еще и с такой повесткой было как нельзя кстати. Он повернулся к води-телям:
      — Вот что, ребята. Обстановка изменилась. Пока нас никто не видел — по домам. Послезавтра с утра на работу, ясно?
      Ни одного, ни другого долго уговаривать не пришлось.
      Игорь отъехал от завода несколько кварталов, припарковал машину в первом же удобном месте, откинулся на сиденье...
      Вероятно, Костомаров легализировал как-то свою поездку к ним; может, даже выдал ее за служебное рвение и будет докладывать о том, что ре-зультатов следует ждать обнадеживающих. Узнать же, что испытания свернуты, он не мог за трое прошедших суток, к тому же — праздников. Для того чтобы уничтожить Костомарова, надо было выступить па собрании после пего, рассказать правду и, если ему не поверят, обнародовать сложенную вчетверо бумажку, которую они так серьезно подписывали. Шматов не ви-дел в этом никакой непорядочности: смешно отмахиваться ладошкой, если тебя бьют кастетом, наоборот — имеет место тот редкий случай, когда под-лецу не спрятаться за словами, он пойман за руку, но Игорь не хотел делать этого ни теперь, ни тогда, когда подписывал «договор». Он хотел зло, об-леченное властью, заставить делать добро хотя бы из страха перед разо-блачением. Шматов хотел выступить не после, а вместо Костомарова, рассказать о слабом кузове, и тогда та бумажка из греющей душу превра-тится в жгущую, жгущую страхом.
      Медленно он поехал по городу, останавливаясь у каждого щита с объ-явлениями, но квартиры все снимали и никто не сдавал.
      Неожиданно он оказался перед Таниной работой. Игорь заглушил мо-тор и долго курил в машине, поглядывая на стоящий рядом телефон-автомат. Двушка совершенно случайно оказалась на панели приборов, пря-мо перед его глазами и мозолила их, словно вещественное доказательство то ли судьбы, то ли его нерешительности. Он спрятал ее в карман, но она чув-ствовалась и там.
      Игорь ничего не решал сейчас для себя — все было решено еще там, у Немана.
      «Если б не Владька...» — думал Шматов, выходя из машины и нащупы-вая в кармане монету.
      Диск телефона закручивал, будто пыточное колесо, длинные гудки — нервы лопающиеся, а когда ему сказали, что Шматова больна,— отпусти-ло колесо, словно устал палач, но Игорь, боясь потерять мужество, спешил, накручивал домашний номер:
      — Але? — голос был тихий и какой-то убитый.
      «У них там таблетки, горчишники, градусники, у них там беда, а я...» —подумал он в долю секунды.
      — Таня, я приехал вчера, но...
      — Вчера?!
       - Да,— он выдержал паузу, он намекал ей, он амортизировал удар свой.— И мне надо серьезно с тобой поговорить.
      — Игорь, что случилось, где ты? — голос ее был встревоженным, она не понимала, а скорее, не хотела понимать намеков.
      И он сорвался:
      — А ты не знаешь, что случилось? Что случается у нас с тобой последние годы? Ты считаешь, что все нормально?
      Она молчала.
      Боже мой, как он был глуп сейчас, как жесток! Он понимал это и злился на нее из-за этого еще больше Ведь это он подготовлен к такому разговору, он мучился он обдумывал все, ежеминутно, а она? Она только ждет ждет, наде-ется, что все будет хорошо, что заживут они по-новому, когда приедет папка; она поднимает утро! Владьку, кормит, ведет в сад, забирает, коротает с ним ве-чера, и только разговоров, что папа, папа... Ну, как ж можно так? Остановись, еще не поздно, опомнись!.. Но точно так же, как вчера неистово, неконтрольно бил он Вовку, так и сейчас, ощущая ужас от своей жестокости, Игорь кричал фразу за фразой...
      — Да,— уронил тихий голос на том конце провода.
      — Что да, что да, ну что, я не прав, что ли?! —орал он.— Ну скажи, я не прав?
      Молчание.
      — Таня,— сказал он.
      — Я слушаю,— голос был едва слышным.
      — Таня, я люблю другую женщину,— сказал он неправду, которую уж со-всем не следовало говорить. - И ты... ты прости меня.
      Он сказал это, когда лишь на миг вспомнил все их разрывы, все примире-ния — все эти нескончаемые тягостные циклы, сказал, чтобы обрубить разом концы, и... испугался.
      — Таня! Таня! Ты слышишь меня?
      — Слышу. Я сотни раз, Игорь, ждала их... в каждом письме, каждом звонке, я говорила их себе за тебя, но… но... я не думала...— ее дрожащий голос пре-рвался рыданиями.
      — Таня, перестань, Таня, я прошу тебя!
      — Я не думала, что это будет так... подло... мы ждали тебя...
      И частые гудки отозвались в нем бешенством. Кто-то постучал монетой по стеклу будки. Дико оглянувшись, Игорь увидел несколько человек. Шаря по карманам, он приоткрыл дверь и крикнул им что-то. Видимо, вид и слова его были ужасны, и люди исчезли, а он вновь набрал ее, теперь уже ее номер:
      — Таня, послушай, не вешай трубку, а то ведь я приеду, я рядом, Таня, ну какая разница, когда это сказать, какая?
      — Игорь...— Таня помолчала.— Я только, может, теперь и поняла, как я люблю тебя.— Опять она замолчала, молчал и Игорь.— И ты... ты...— она го-ворила из последних сил. И опять зазвучали частые гудки.
      Игорь снова и снова набирал ее номер, но уже длинные гудки отвечали ему. Он бросил трубку болтающейся на проводе — пусть там без конца звонит — и прыгнул за руль!
      Раз десять те, что шарахались от него, сигналили ему, свистели вслед, ма-хали кулаками, считали, что он разобьется, и раза два он подумал об этом сам: он ушел от двух погнавшихся за ним «Волг», даже не думая об этом, он шел туда, где за секунду до него и секунду после пройти было невозможно, он шестым, десятым чувством знал, где будет в следующий миг прореха, где тот единственный, тот кратчайший путь вперед, вперед, вперед...
      Шматов только что закончил свое выступление, шел по проходу на место и уже чувствовал: что-то не то. Не ожил зал, не загудел, будто не понял его. Ведь он только что сказал, что нового кузова еще нет, а значит, нет и автомо-биля. А значит, все другие испытания, о которых здесь говорилось, проведены вхолостую — после утяжеления конструкции их данные будут другими. Он даже пустил по рядам фотографии, их нехотя проглядел Миронов, покосились в них два его зама, сидящие рядом, и дальше они не пошли. Шматов говорил горячо и, ему казалось, убедительно, но дважды ему крикнули о регламенте.
      Сейчас Игорь сидел, старался успокоиться и трезво оценить ситуацию. Начал поглядывать по сторонам. Никто на него не смотрел, и никто на его счет не пе-решушукивался, как это бывает после скандальных либо неожиданных высту-плений,— все было, как обычно. Кто-то читал, кто-то переговаривался, кто-то дремал, кто-то слушал начальника экспериментального цеха, который скучным голосом говорил, что замечания товарища Шматова они, безусловно, учтут в дальнейшем, что сварочные машины были старые, а теперь получены новые, импортные, что первые опытные кузова собирали неумело, поспешно, но вот следующие... и т. п. Потом слова попросил Гудков — зам по испытаниям. По-глядывая в сторону Игоря, он признал, что, несомненно, они поспешили с этой командировкой, что группу надо было усилить более опытными водителями, ве-дущими специалистами по основным агрегатам, что, по имеющимся у него све-дениям группа Шматова работала в три смены, а это есть спешка и нарушение методики: металлу тоже надо давать отдыхать, что балласт — он усмехнулся и сделал паузу — взвешивали на магазинных непроверенных весах (послышались смешки), поэтому величина нагрузки не гарантирована, да и располагали балласт не совсем верно., и т. п.
      Шматов насторожился — все это отметалось в минуту он поднял руку, и зал наконец загудел. Игоря ободрил, этот шум, он даже выкрикнул с протянутой рукой: «Прошу слова!», но, разобрав в этом шуме чаще других повторяемое слово «регламент», растерялся.
      Джутов, секретарь партбюро, постучал карандашо по микрофону:
      — Товарищ Шматов, вас уже достаточно слушали. Разногласия, неточно-сти и другие мелочи мы разберем в рабочем порядке,— и шум стал одобри-тельно-затихающим.
       - Это не мелочи! — выкрикнул Шматов.
      — Да будет тебе,— сказал кто-то рядом сидящий,- разберетесь потом.
      Джутов постучал еще:
      — Товарищи, во время нашего собрания работала комиссия по подготов-ке проекта решения,— Джутов повернулся в сторону обособленного стола, за которым сидело трое — они кивнули.— Читать будем постановляющую часть? Голосуем по пунктам или...
      — Да!..-Да!.. Нет!.. Все разом!..
      И он начал читать:
       — «Считать результаты предварительных испытаний в общем удовлетво-рительными. Обратить внимание руководства экспериментального цеха на бо-лее качественную сварку и сборку кузовов... провести дополнительные прочностные испытания на более ответственном уровне с привлечением веду-щих специалистов вплоть до начальников бюро...»
      «Кого же это? — соображал Шматов. — Уж не Костомарова ли?»
      Тут только до него дошло, что листки, подрагивающие в руках Джутова, отпечатаны на машинке, а никакого стука ее во время собрания Игорь не слышал — беспрестанно звонил только телефон на столе Хохорева, и Миронов, сидевший рядом, раз за разом поднимал и тут же опускал трубку, раздраженно морщась на чью-то назойливость. Значит... значит, напрасно он тут распинался и Костомаров все предусмотрел, переиграл его? Глазами он нашел Костома-рова. Тот сидел в противоположном углу и оживленно переговаривался с кем-то, с кем — Игорь не смог даже сообразить. Вдруг он оглянулся — точно, на Шматова! — и обдал его дружеской ободряющей улыбкой: ничего, мол, старина, не робей.
      По спине Игоря побежали мурашки, и он почувствовал себя маленьким и жалким. «Учись,— думал он, стиснув до боли зубы,— учись, технарь, как надо бороться и побеждать. Куда попер с суконным рылом? А эти-то,— оглядел он сидящих,— они-то зачем здесь? Неужели им все равно?.. А ведь сейчас при-дется поднимать руку, руку придется поднимать... нет, ни за что. Это называет-ся голосовать против правды, против себя самого». Но вдруг Шматов предста-вил, как Джутов, глядя поверх зала, спросит: «Кто — за?» — и поднимется лес рук; как потом обязательной скороговоркой: «Воздержался, против?» — и поднимется одна лишь единственная его рука. И надо будет поднять ее против всех: главного, его замов, начальников бюро — всех тех, кто определял судьбу Игоря, распоряжался его окладом, карьерой, работой — почти всем. И ему стало не по себе. Воздержаться — тоже потери плюс трусость. За — одна трусость, без потерь.
      Опять зазвонил телефон, и Миронов терпеливо снял и положил на рычаг трубку. Против — это вызов. И его, безусловно, сломают, даже не потому, что он представляет реальную опасность, а просто так, для профилактики. Но почему его не хотят слушать, почему все настроены так благодушно? Разве то, что он рассказал,— ерунда? Как же быть?..— момент голосования неумоли-мо приближался. Ну, что решит один его голос, что изменит? Все эти люди за-будут о нем, едва придут домой. А он бросится под танк?
      И тогда Шматов представил себя со стороны поднимающим руку за. За свою некомпетентность. За какие-то свои нарушения. За Костомарова — он ведь тоже будет за...
      «Амеба,— кто-то сказал ему,— всю жизнь ты тянул руку, особенно не заду-мываясь, и иногда делал этим зло, как сделают его сейчас эти люди, проголосо-вав за костомаровские десять тысяч, за чье-то благополучие и за свое равноду-шие. Но ты-то, ты поднимешь ли сейчас руку за то, что ты трус? И что терять-то тебе, какие посты, какие оклады?..»
      Шматов облегченно вздохнул и откинулся на стуле — он был готов сказать свое слово. Все его сомнения, тревоги казались смешными теперь рядом с той силой, той свободой, которую он чувствовал в себе. Это было так широко, так ново и радостно, что ему стало даже жалко всех этих Костомаровых и прочих, распиливающих свою гирю в ожидании золотых опилок: удовлетворенная — не уговоренная! — совесть дороже них.
      — Кто — за?.. Единогласно...— оглядев зал, заключил Джутов.
      Шматова подбросило словно пружиной.
      — Товарищ секретарь,— сказал он в наступившей секундной паузе,— вы плохо посчитали,— гнев давал ему силы, и голос его звучал смело, уверенно. И все затихло.
      — А что такое?..— растерялся на мгновение Джутов.
      — Я — против. Относительно удовлетворительных результатов испытаний. И этот пункт предлагаю записать так: подготовить мероприятия по усилению кузова, изготовить такие кузова и только после этого провести повторные испытания. Прошу поставить на голосование.
      Конец его речи утонул в шуме от двигающихся стульев, в недовольных репликах — все уже готовились стартовать домой.
      — Ну что же вы машину губите! Сидите здесь...— говорил в шум и был жа-лок — замолчали лишь слышавшие его, а те, что дальше, горланили:
      — Разберутся!..
      — Там виднее!..
      — Ишь умник.
      — Товарищи,— встал Миронов, и зал немного притих,— товарищ э-э... Шматов совершенно прав: мы не можем рисковать надежностью нашего но-вого автомобиля. Но Шматов узкий, хотя и неплохой, специалист судит субъективно, многого не зная. К тому же он недавно вернулся к нам, не ус-пел получить достаточно информации о нашей с вами работе, но это не его вина, скорее — моя. Мы считаем преждевременным тратить средства, дорого-стоящий металл, пока не убедимся еще и еще, что это необходимо. Страна остро нуждается в прокате, есть соответствующее постановление партии и правительства.
      — Ставим на голосование! — голос Джутова обрел силу, покрыл шум.— Кто за поправку инженера Шматова? Один...— это Игорь снова, но уже как побитый, с горящим лицом поднял руку.— Два... три...— брови Джутова по-ползли вверх (Миронов привстал).— Александр Трофимович, два раза нель-зя поднимать руку, вы только что голосовали за первоначальное решение, я видел.
      — Знаю, что нельзя, сорок лет голосую...— медленно встал со скрипнув-шего стула и распрямился во весь огромный рост Филин.— Я свое пер-вое партсобрание в окопе проводил...
      — Всем взводом небось под тебя копали?..
      — Лежа, что ль, Трофимыч?..— послышались смешки, но все слушали: Филин выступал нечасто.
      — Вот я о том как раз и хочу сказать,— Филин насупился, на мгновение замолчал.—Да, и голосовали, бывало, лежа, и «Интернационал» пели то-же лежа — бывало всякое. Зато в атаку стоя ходили. Как вот он сейчас,— Трофимыч ткнул сарделькой-пальцем в сторону Игоря, который от не-ожиданности забыл даже сесть.— И в беде товарищей не бросали...— про-должал Филин, но вдруг замолчал, вскинул руку с часами к самым глазам и поднял очки на лоб.— Сейчас без двадцати семь. И мы все торопимся, мы не можем выслушать человека потому, что в семь по телевизору наши с профессионалами играют, так?
      — Так!..— крикнуло несколько голосов помоложе, но на них зашикали.
      — При чем это, Трофимыч?..
      — Ерунда!
      — Успеем!..— все знали, что болельщика, азартнее, чем Филин, в отделе нет.
      — Знаю, чего уж...— Трофимыч опустил голову, словно не знал, о чем го-ворить дальше.
      — По существу вопроса, пожалуйста, Александр Трофимович,— привстал и постучал пальцем по микрофону Джутов.
      — Я же говорю — все спешат,— развел руками Филин, и в зале засмея-лись:
      — Говори!..
      — Давай!
      — Пусть скажет!..
      Джутов покраснел, сел и, жестикулируя, что-то сказал Миронову на ухо; тот кивал, но как-то сдержанно, неприветливо.
      — Скажу и по существу. Почему я сначала голосовал за? Потому, что к жизни спокойной привык: там, мол, виднее, там разберутся,— махнул Фи-лин рукой в сторону президиума.— Другой раз и хочется встать, а подума-ешь: ну что, мол, ты один изменишь, только неприятностей наживешь. А потом с людьми поговоришь — оказывается, ползала о том же думало!.. — Собрание задвигалось, зашумело, кто-то пару раз хлопнул.— Неприятно-стей я и сейчас боюсь,— продолжал Трофимыч,— и каждый боится. А самая большая для всех нас неприятность — плохой автомобиль. Это и жена без сапог, и детишки без велосипеда, и сам... мужик не мужик, так, не понятно что... Вспомните, старички, какие у нас раньше премии-то были! Иной раз не меньше зарплаты, а теперь когда машину нашу на каждом углу ругают, и червонцу радуешься,— в зале зашумели опять.— И получается не по-хозяйски: от малых бед убегаешь, а большие сам себе подгребаешь.
      Теперь — почему я голосовал за Шматова. Во-первых, я его знаю, за руль учил держаться: парень отчаянный. А главное — любит свое дело и знает, это видно. Уж эту новую машину он пуще, чем жену, наверное об-хаживал...
      — Но согласитесь, товарищ Филин,— послышался голос Миронова, уси-ленный динамиками,— и вы и Шматов можете ошибаться в конструкции автомобиля, в ее тонкостях...
      — В конструкции могу,— ответствовал Трофимыч динамикам ничуть не тише,— в человеке — нет.
      — Но мы здесь о машине...
       — Не помню я такого партсобрания, чтобы о человеке не говорилось. За каждой железкой все равно человек стоит, а может, и перед каждой. В данном случае как я понял, речь идет о некомпетентности инженера Шматова. И мне непонятно, почему всегда его заключениям верили, при-нимали по ним меры, а сейчас — нет. Зачем же тогда было его посылать? Считаю: надо разобраться, но не сейчас, а по-серьезному — назначить ко-миссию. Все.
      — Филин сел.
      — Правильно! — послышался чей-то голос.— А Трофимыча — председа-телем! Пусть разберется, а потом доложит.
      — И разберусь,— загудел Филин, он и сидя возвышался надо всеми на голову.— Не разберусь, что ли?
      — Комиссию! Комиссию! — загудел зал.— Правильно!..
      В президиуме зашептались. Миронов встал:
      — Товарищи, но председателем комиссии — водителя...— он развел ру-ками.
      — Трофимыч — испытатель, он любому инженеру фору даст!
      — Нет, это несерьезно,— Миронов прижал микрофон к самым губам.— Мы уважаем и Александра Трофимыча, и его опыт, но дирекция завода нас не поймет, товарищи! Предлагаю в комиссию его ввести, а председа-телем утвердить товарища Костомарова, ведущего специалиста-кузовщика... Кто за, прошу поднять руки. Единогласно! Кто против?..
      Игорь остался один в пустом полутемном зале. Его плечи еще ныли от похлопываний, а руки горели от пожатий, но вокруг уже никого не было. Шматов не чувствовал себя ни побежденным, ни победителем, сейчас он ощущал только одну необходимость: поговорить хоть с кем-нибудь, пока-зать, рассказать горячо, весомо,— хоть одного убедить в своей полной пра-воте сейчас, немедленно, на этом самом месте. Когда люди расходились, он искал среди них Филина — вот кто был нужнее всех, но не нашел: плохо со-ображал, и глаза ничего не видели. Зато подошел Костомаров. Игорь уди-вился его всеядности, его смелости и сказал, касаясь груди в том месте, где был у пиджака внутренний карман:
      — Будь благоразумен, председатель. Иначе эта штука выстрелит.
      Костомаров хотел что-то сказать, но усмехнулся и сказал жестко другое, касаясь того же места на своем пиджаке:
      — Она стреляет в обе стороны.— И ушел.
      И Игорь остался один. Прошло несколько минут, в течение которых Игорь смог сообразить только одно: надо ехать домой. Куда — домой?
      В коридоре послышались шаги: тяжелые, редкие. Так мог ходить только один человек — Филин. Большое темное пятно постояло в дверях и, шурша плащом, приблизилось: да, это был он.
      — Я увидел твою машину на стоянке,— сказал он,— ты рядом с моей ее по-ставил — и не смог уехать...— Филин вздохнул: — Что горюешь? Ведь наша взяла.
      — А Костомаров? — спросил Игорь.— Как можно было делать его пред-седателем такой комиссии?
      — А что Костомаров? Нормальный мужик.— Филин сел на край стола ря-дом со Шматовым, устроив авоську с двумя кочанами капусты между ног. Его темные за горелые кисти вздулись от прилива крови и были огромны.
      Шматов подал ему тот самый «договор».
      — В случае моего «да», Александр Трофимович, они все, — он показал на столы президиума,— получают сорок тысяч рублей, и Костомаров приезжал ко мне туда и предложил две из них. Я лишил себя удовольствия набить ему рожу, я хотел его шантажировать, иметь против всех них улику. Но он либо раскусил меня, либо предусмотрел все.
      — Вот оно что!..— Трофимыч сдвинул кепку на затылок.
      Внезапно и резко зазвонил телефон — Игорь вздрогнул. Он снял трубку и уронил ее точно так, как делал это Миронов, и от этого ему стало неприятно, он с сожалением посмотрел на молчащий аппарат.
      — По отделу уже ходят слухи, что ты ужесточаешь испытания якобы из-за того, что мала сумма твоей премии за них. Ты теперь понимаешь, как можно прочесть эту бумажку? — Филин потряс листком перед Игорем. И тот отпрянул.
      Да, только теперь Шматову стали понятны слова своего бывшего друга: «Она стреляет в обе стороны» — он Игорь, соглашается не гробить хорошую машину, если ему заплатят...
      — Что же делать, Александр Трофимович?
      — Что делать, что делать — машину новую делать. Усиливать кузов. А с этой пакостью...— он сложил бумажку, сунул ее в карман,— я сам разберусь. Ах, стервецы! — покачал Филин головой.
      — А может, попробовать прижать их?..
      — Зло, Игорь, примененное ко злу, добром не становится. Запомни.
      — А мне вы верите?
      — То есть?
      — Ну, что ничего я не ужесточаю...
      А тебе что, на собрании уши заложило? — Филин похлопал его по плечу.— Пойдем, пойдем, уже поздно. Наши уже, верно, выиграли...
      Он погасил оставшийся свет, и в это время опять, точно так же неистово, будто набирала номер одна и та же неутомимая рука, зазвонил телефон.
      —Брось,— сказал Филин из коридора.
      Но Шматов, будто назло Миронову, вернулся и отыскал аппарат в темноте:
      — Алло?
      — Игорь?! Господи, наконец-то...— услышал он далекий рыдающий голос.
      — Мама? Что случилось?
      — И... и... Игорь, счас...— ее дыхание перемежалось со всхлипами.
      — Мама! Мама! Вовка опять, да?
      — Иг-горь... я звоню третий час... непрерывно. Но трубку кладут...
      — Да, мама, у нас...
      — С папой плохо, Игорь! — выкрикнула мама и зарыдала опять.
      — Что с отцом?! Мама, ну успокойся, мамочка, ну что?..
      — Запиши,— она продиктовала адрес, и Игорь накрепко запомнил его в темноте.— Меня вызвал врач, папа в крайне...— она всхлипнула,— тяже-лом состоянии.
      — Что с ним?!— гулко зазвенел голос Игоря.
      — Не знаю. Что-то с сердцем, какая-то драка, я не поняла.
      — Драка?
      — Игорь, я на вокзале, через десять минут мой поезд, Володи не было, я оставила ему записку, Игорек, хоть ты приезжай, я... не переживу там... од-на... Следующий поезд...— мама дышала, как после бега, она там, в будке, видимо, вся обливалась слезами,— только в три часа ночи...
      — Мама, мамочка, не волнуйся, ну, пожалуйста, я выезжаю сейчас же, на машине, слышишь? Я буду раньше тебя, я помогу папе, и все будет в порядке, верь мне, слышишь? Я буду раньше тебя,— сказал Игорь и положил трубку. Рядом, в темноте, стоял, шурша плащом, Филин.
      — Я с ума сойду,— сказал Игорь,— такой день...
       Трофимыч положил ему руки на плечи, и на минуту оба они застыли, только пальцы Филина все сильнее и сильнее, до боли стискивали его мыш-цы, и наконец он спросил:
      — Как у тебя машина? Может, на моей?
      — Нормально.
      — Сколько туда километров?
      — Шестьсот,— Игорь сидел в оцепенении: был пуст.
      — Деньги есть?
      — Н-нет,— сосредоточился Игорь.
      — Возьми,— Филин сунул ему в нагрудный карман несколько бумажек.— Пойдем, я заправлю тебя.
      Он долил бак шматовской машины и запихнул в багажник полную канистру:
      — До места хватит.
      Игорь стоял с сосредоточенным видом, но мысли его были непослушны.
      — Позвоните брату,— сказал он,— передайте ему что слышали, хоть ночью позвоните, вот телефон... и с работой уладьте...
      — Все сделаю,— Филин полуобнял его и неожиданно встряхнул: — Ну, Игорь! Приди в себя, ты же испытатель. Давай за руль,— легонько толкнул к машине,— дорога вылечит.
      И на прощание он, склонившись лицом к самому стеклу, точно так стукнул по крыше, как провожал Игоря когда-то на старт его незабвенный, его леген-дарный тренер — астматический старик Борис Павлович Куницын
      Дорога неслась, дорога летела навстречу с парализующей волю скоростью, правая нога судорожно вдавилась в пол, уже не чувствуя педали акселератора, и расстояние между ним и отцом все сокращалось, сокращалось, сокраща-лось...


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter