Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Испытание »»   

Испытание


Глава двенадцатая

Артистов в санатории, как и предсказывала Леля, Евгений Евсеевич не обна-ружил, да и не силен он был по этой части, знал Жарова, Серову, Райкина да Никулин. Был один в его годах с удивительно знакомым лицом, оказался он полковником, с которым отдыхали вместе в Судаке два года назад. День они переглядывались, на ужине узнали друг друга: Евгений Евсеевич с большой радостью — все ж не один, Иосиф Иванович (так его звали) просто улыб-нувшись — обжился уже. Он сказал, что санаторий этот хоть и попроще ми-нистерских, зато места кругом необыкновенные даже в это слякотное межсезонье и все свободное время он проводит в прогулках. Евгений Евсеевич выразил желание присоединиться к нему, и Иосиф Иванович охотно согла-сился: завтра с утра, еще до завтрака, в восемь ноль-ноль у начала маршру-та номер один. При этом Иосиф Иванович вскинул к глазам руку с часами, и Евгений Евсеевич перевел свои на две минуты вперед — по полковничьим. Это не было подобострастием — часы у него ходили точно,— а привычкой.
      Новый его знакомый держался просто. Был он начальником военной ка-федры в гражданском вузе и заметно утерял уже ту четкость, властность, тот аромат и узнаваемость кадрового служаки в любом обличье, по которым так тосковал Евгений Евсеевич все свои гражданские годы. Он до сих пор чувство-вал себя неловко в штатском, носил на любом пиджаке орденские планочки и ветеранский знак, до сих пор употреблял «Шипр», который все труднее стало отыскивать в импортном половодье парфюмерии. Его полная армейская фор-ма висела в шкафу, и, хотя Леля давно и не раз уговаривала перешить ее на гражданский рабочий костюм, Евгений Евсеевич не сделал этого.
      Открывая шкаф и видя в его полусумраке строгий, поблескивающий метал-лом мундир, ощупывая пальцами золотой наждак погон, бугристые звезды, он имел перед глазами как бы вещественную значимость своей жизни, он креп душой. Представив однажды, что не увидит этого, он испытал страх будто за жизнь близкого человека и понял, что умрет тогда и что-то в нем самом. Раньше— давно это было — он надевал форму по большим революционным праздникам и шагал в колонне демонстрантов, позвякивая медалями, чувствуя прилипающие к орденам взгляды и тонкий, хоть и поднафталиненный, запах армейского сукна.
      Теперь — в самые страшные, самые предельные свои минуты, когда за стеной валялся пьяный сын, наговоривший только что такого, от чего судорогой своди-ло у него лицо, отказывало сердце, когда засыпала наконец Леля,— он открывал шкаф, словно аптечку, и облачала дрожащими нетерпеливыми ру-ками во все это, и тихо ходил по полутемной квартире, и тесный китель, жест-кие от погон плечи, тугой ворот распрямляли его, облегчали держали, словно каркас; и красные, воспаленные глаз; его высыхали, стоило остановиться перед зеркалом, надвинуть потуже холодный лакированный козырек фураж-ки, стиснуть голову околышем, поправив выбившиеся из под него седые, не-военно длинные пряди. Но об это: никто не знал.
      Иосиф Иванович был несколько ниже и тучнее Шматова, седобров, со-вершенно лыс, острые карие глаза его отличались от шматовских живо-стью, цепкостью, какой-то гражданской насмешливостью, дорогой костюм сидел ладно, даже элегантно, что удивляло Евгения Евсеевича. Он был начи-тан, резок, категоричен в оценках и во многом спорен, но два его женатых сына, один — журналист, другой — работник Внешторга за границей, два этих неких «мандата об успехе» заставляли Шматова верить ему и даже пересматривать кое-какие свои позиции. И вообще общение с этим че-ловеком действовало на него ободряюще, как глоток настоящего бра-зильского кофе.
      На следующее утро, когда еще не совсем рассвело день обещал быть пасмурным, они шагали неторопливо в ногу по твердому влажному песку, усыпанному мертвой хвоей, переступали корневища сосен и молчали, на-слаждаясь тишиной, свежестью сырого утра, шорохом редко падающих ка-пель. Внизу, у реки, где светало, голые ветви деревьев были густо усеяны воронами, кричавшими гулко, гортанно, истово, и отдаленные крики эти еще более оттеняли тишину и сосновый сумрачный уют. Хотелось востор-женно говорить о каждой увиденной мелочи, но голос человеческий стра-шил: казалось, он убьет все это, поглотит, и потому молчали. Они долго не уходи, с холма на краю леса, оттуда такие легли перед ними дали, та-кая мешанина родного, русского брызнула им глаза: изгиб реки, за ним убогая, немая деревенька, хляби, дымы, перелески, вороны, березы,— что сердце стиснуло восторгом, хотелось смотреть и смотреть до слез.
      Озябли и пошли на завтрак.
      — Я воевал неподалеку,— сказал Иосиф Иванович. Из окружения выходи-ли, зимой... ветки жевали, кору… Зубы выпадали, волосы...— Он вспомнил, что лыс, и рассмеялся: — Нет, это уже после.— Потом задумался, вздохнул: — На фронте поседел, после войны полысел... На войне было несложно.
      — Тут уж, извините, я с вами...
      — Очень трудно, но несложно,— полковник будто не слышал, и Шматов осекся, задумался:
      — Да, трудно,— сказал он искренне.
      Они продолжали свои прогулки изо дня в день и говорили о чем угодно, только не о детях и не о воспитании— теме, которая для Евгения Евсеевича была очень важна и разговор о которой он все откладывал и откладывал, бо-ясь чего-то. Он собирался выслушать полковника со всем вниманием, впи-тать каждое его слово и понять наконец свои ошибки, но неожиданно он стал их понимать раньше.
      Он понял, что ничего нового тот не скажет, никаких секретов не откроет — секрет был в нем самом, но он об этом навряд ли догадывался: он был умен. Это вовсе не значило, что Евгений Евсеевич был глуп — он чувствовал то же, что Иосиф Иванович, и теперь неоднократно и радостно убеждался в этом, но только чувствовал порой интуитивно, подсознательно — он не умел делать выводы. Он жил в то же время и в той же стране, что и полковник, он знал тех же людей и те же факты, что и тот, видел те же фильмы, читал те же книги и газеты, но он никогда не размышлял надо всем этим, безог-лядно доверяя все это другим — тем же фильмам, газетам, людям, а глав-ное — он никогда не считал, что это нужно.
      Он с жадностью читал педагогическую литературу, делал выписки и да-же помнил брошюрку, называвшуюся: «Как надо воспитывать», и ее под-пункты: «1. Личный пример; 2. Терпение; 3. Строгость».
      Сейчас он понимал, что Иосиф Иванович отбросил бы эту книжонку с презрением, едва прочитав название. А он ее затер в кармане.
      И вот теперь, когда он был допущен к чужой, великолепно отлаженной мыслительной машине, он с испугом бросился искать такую же в себе и нашел ее заброшенной, занесенной временем, словно илом,— в ней без устали вращались, не цепляя ни за какие другие, не приводя машину в дви-жение, лишь самые простые, самые изначальные шестеренки чувств. Он с надеждой "дернул другие — они молчали, он приналег плечом— они стронулись: со страшным шумом, напряжением, перебоями, но его машина за-работала тоже, и он был в восторге — он впервые почувствовал свою зна-чимость.
       Не «воспитывать», не запрягать в постромки своих «надо» и «нельзя» дру-гой ум, другой мир, не восседать на козлах, но и не тянуть самому, обрекая его на бездействие,— здесь надо было что-то другое, очень сложное и пока им не понятое. Евгений Евсеевич удивлялся тому, как это неимоверно сложно — воспитывать, как слеп он был, полагая перегородить реку с детской лопаткой, он подумал: почему об этом не кричат, не трубят умные люди, почему не учат этому везде: в школе, институте по радио, а потом понял — учат, трубят. Но раз до него неглупого человека, это не доходило, значит, мало, плохо не так говорят? Ведь это целые институты, академии надо кончать, чтобы воспитать одного-единственного человека! А разве прилагают остальные столько усилий, сколько потратил он их на Владимира?..
      Почему? Почему? Почему? — целый рой вопросов гудел в нем. Находя ответ на один, он радовался, но второй вдруг опровергал его, третий подтверждал оба, четвертый, пятый... Он приставал к одному берегу, казавшемуся ему твер-дым, и обживал его, вбивал сваи, клал кирпичи. врываясь в него все глубже и глубже, но... вдруг земля расплывалась от одного невинного удара, все ру-шилось и впереди маячил уже другой верный берег, он греб нему... и все повторялось снова. Он уставал, он отчаивался, но машина его вращалась, обнадеживала опять и опять, она, как прожектор, освещала столько этих бере-гов, что захватывало дух, и, зрячий, окрыленный, он вновь и вновь открывал их, радостно сознавая, как далеко безвозвратно уплыл он от того первого, на котором рылся слепым кротом почти всю свою жизнь.
      К профессору Бунееву Шматов не мог не поехать воспоминания о его де-тях не давали ему покоя. Павел и Оля, Оля и Павлик — он без конца видел их, слышал, хотя столько прошло лет. Как хорошо, что он ехал к ним теперь, после Иосифа Ивановича, после всего, что произошло - с ним за эти двадцать дней. Он казался себе совершенно другим человеком, да, вероятно, и стал им. Те драгоценные семена, которыми — он не сомневался — поделится с ним профессор, упадут не только на жадную, но и подготовленную почву, дадут дружные всходы. Сейчас Евгений Евсеевич уже не тяготился возвраще-нием к сыновьям, наоборот — ждал его. Он шел к этой встречи радостным, сильным. Он обязательно обнимет их, как друзей, он похлопает их по ши-роким плечам и с первого же слова, от подножки вагона заговорит с ними по-другому, и они удивятся и будут удивляться еще и еще, а ему будет легко и весело, потому, что это станет не игрой и не воспитанием — он дей-ствительно другой.
      Ленинград приближался, электричка, дрожа, сдерживала бег. Давно не был Евгений Евсеевич в северной столице, а бывало, она высекала из него стихи, бывало, он подолгу не мог надышаться ее запахом — угольным вокзальным дымом, наслушаться ее клаксонной разноголосицы, наглядеться на ее движение, бег. С тех пор вокзалы выветрились, сигналы запретили, а бег он плохо воспринимал по причине больного сердца.
      Квартиру Бунеевых на Васильевском он отыскал почти самостоятель-но, волнуясь, нажал звонок. Но никто не открывал ему. Еще и еще давил Евгений Евсеевич кнопку, разочарованно думая: куда ж они, пенсионеры, могли подеваться в этот ненастный холодный день? Может, в магазин ото-шли? Вышел во двор, присел на скамейку— спросить было не у кого. Спустя минут двадцать в соседнем подъезде мелькнула дворничихина фигу-ра в черном халате и с двумя метлами, Шматов устремился к ней.
      — Бунеевы? — спросила она строго.— А на что они вам?
      — Да я им родственник. Служил вот в другом городе, далеко, а сейчас проездом, десять лет не виделись...— Евгений Евсеевич говорил заис-кивая, подозревая, что они, видимо, переехали и эта женщина знает куда.
      — Хорош родственничек,— дворничиха презрительно скользнула по Шматову взглядом: —А не писал чего?
      — Да я писал... не часто, но писал, и ответы были, а потом переста-ли,— заволновался он.— Уж не случилось ли чего?
      — Как не случилось, когда такие родственнички,— дворничиха ширк-нула метлой у его ног, и Шматову пришлось отойти.— Нету их.
      — Как же нету? А где же они? — семенил за ней, широко размахивающей метлой, Евгений Евсеевич.— Поймите, они так нужны мне, и Аркадий Александрович, и Анна Павловна, я и детишек их знаю — Павлик и Оленька, а они-то где?.. Ну что ж вы молчите в самом деле, нельзя же так с людьми!..
      — Вот что, мил человек,— остановилась дворничиха.— Кто ты, я не знаю, а старики Бунеевы уж три года здесь не живут, и где они — мне неизвест-но. Ты родственник, тебе лучше знать. Коли не знаешь, стало быть, и не поло-жено. А сынок ихний здеся пока,— в голосе ее зазвучало ожесточение,— да уж давно ЛТП по нем плачет.
      — Спасибо,— растерянно произнес Шматов. Впрочем он обрадовался, что хоть Павла может увидеть: — Я подожду его.
      Он сел опять на скамейку и тоскливо нащупал за пазухой холодное еще горлышко коньячной бутылки - ждать до вечера он не мог. Дворничиха про-ходила мимо катя тележку с битым кирпичом.
      — Скажите, а обедать Павел Аркадьевич не домой ходит?
      Она остановилась, посмотрела как-то странно, и такой, видно, Евгений Ев-сеевич был расстроенный, так терпеливо мок под мелким, сеющим дождиком, что сердце ее дрогнуло:
      — Слушай, ну кака ты родня, если про беду ихнюю ничего не знаешь? Она ж не вчера пришла.
      — А что такое? — встрепенулся Шматов.
      — Да кем ты им приходишься?
      Он сказал.
      Она выслушала, глядя на него оценивающе и что-то решая про себя:
      — Сынок ихний — тунеядец и горький пьяница, дочка тоже не пойми что, шалтай-болтай... Оне мучились, мучились, сердечные, да и убегли.
      — Как убегли?
      Так. Неизвестно куда. Кто говорит, снимают, кто кооператив купили, а эн-тот,— она махнула рукой окна,— как всю обстановку родительскую продал, каждый день искать их ходит, как на работу. То в адресный, то в институт, где Аркадий Александрович работал, славит отца. Сосать-то ему тепереча не-кого, у-у, аспид!.. - затрясла дворничиха руками на пустые, голые (Шматов
      теперь только увидел) окна.— Да вы можете зайти, уж месяц как замок то-порами сломанный — ключ по пьянке потерял. Да и голые стены — чего возьмешь? Скоро выселят его куда подальше, давно бы надо, да Аркадия Алексаныча жалели, а недавно заходил он сюда с участковым, когда энтого на пятнадцать суток загребли. Долго сидел тут на скамеечке, здоровкался со всеми и говорит потом Миронычу, участковому нашему: мол, попробуйте нашу работу выправить, мне, говорит, все до них некогда было, а теперя уж поздно... Только Анечке, говорит, не говорите, да она и не выходит вовсе...
      — Не может быть!..— бормотал пораженный Евгений Евсеевич.— Не мо-жет...
      — Как не может, когда за дитем мужеского пригляду нету? Другой глаз не спущает, растит в строгости, и дети как дети... У вас-то есть?
      — Есть.
      — Работают?
      — Один — инженер, другой — слесарь.
      — Ну вот видите! Оно и видно, что вы человек строгий, по лицу видать, и небось занимались ими?
      — Занимался... Какой он, Аркадий-то Александрович?
      — Ста-а-ренький...— протянула она жалобно и вздохнула:— Седой весь. Досталось им...
      — Так, значит, участковый знает адрес? — встрепенулся Евгений Ев-сеевич! — А как найти участкового?..
      Старуха насупилась, заерзала:
      — Покажьте паспорт.
      Шматов без удивления, с готовностью извлек документ, и дворничиха перво-наперво посмотрела прописку; то, что она была нездешней, видимо, было хорошо, потому что лицо ее подобрело:
      — Иди туда, сядь за стол — он есть там, напиши им письмецо, а я пере-правлю. Адрес сообчи, ежели ты человек им свой, они ответют, а нет — так не пеняй.
      — Свой, конечно, свой, да они мне рады будут, вот честное слово! Вы мне лучше адрес дайте, я сразу к ним и поеду, навещу...
      — Нет,— категорично отрезала дворничиха,— токо так. Иди и пиши, да если энтот придет, спробуй хоть слово сказать, я те...— она потрясла метлой.— Хватит им горя-то, пусть хоть помрут покойно.
      И она ушла, а Шматов поднялся по лестнице, толкнул дверь и оказался в квартире. Большой и пустой. Только в одной комнате стоял под грязным покрывалом помнившийся ему кожаный диван — теперь он был забросан каким-то тряпьем; стол с расколотой крышкой, два обшарпанных стула, поко-сившийся платяной шкаф, обклеенный фривольными картинками, газеты на полу, мусор — и все. В других комнатах, кроме грязи и старого тюфяка, он ничего не нашел,— остались лишь на степах квадраты невыгоревших обоев.
       В глубокой задумчивости Евгений Евсеевич ходил по гулкой комнате, рас-крыл скрипнувшие дверцы шкафа: о тоже был забит тряпьем, но на одной полке стоял книжки. Он вынул наугад: «А. А. Бунеев. Исторические формы диалектики», вторую: «А. А. Бунеев. Развитие метафизических...», третью: «Бунеев...» — все книжки были Аркадия Александровича. Шматов поду-мал, что верно, они — визитные карточки человека, живущего здесь, его оружие: вот, мол, чей я сын. А может, наоборот, может, они — память?.. Вдруг само по себе, словно для него, со спинки дивана сползло покрыва-ло, обнажив нутряную войлочную основу — кожа была срезана везде, даже и с валиков. Он сел за стол писать, но надолго задумался.
      Этого не может быть, хотелось сказать ему, но это было. Он бы не по-верил, если б не видел сам. Будь этой семье все благополучно, его новая, недавно выработанная система взглядов логически завершилась бы под-тверждающим, мощным мажорным аккордом, а теперь с чем он придет к своим сыновьям? Все шаталось и рушилось, и вокруг него опять громоздил-ся хаос. Сейчас сидел в этой комнате разбитый, усталый, пустой и завидовал себе прежнему — слепому, но верящему, как просто было тогда! А может, тогда-то он и был прав? Может он не делал ошибок и во всем виновато дру-гое: школа, улица, дружки, да мало ли!.. Может, ему просто не везло?
      «Ну, ну! Еще немного осталось — толкни себя в привычное, покойное, обжитое, зачеркни все свои прозрения, и полковника зачеркни, посмейся над восторгами, ухватись за остывшие, казалось, брошенные навек ручки и долби, долби, долби как проклятый опять ту стенку, из-за которой столько лет мерцала тебе истина!..»
      ...Дворничиху он нашел без труда, сказал ей «большое спасибо» и по-шел прочь слегка отяжелевшей походкой.
      Все, что произошло потом, было таким невероятным что не вызвало даже тени страха — одно недоумение самой последней секунды. Он машинально сошел с электрички на своей станции, машинально сел в рейсовый автобус, идущий к соседнему с санаторием поселку, машинально ехал, подпрыгивая со всеми на рытвинах, передавал за проезд деньги, и из состояния глубо-кой задумчивости его вывел какой-то шум. Оказалось, что кондуктора не было, и водитель потребовал, чтобы деньги передавали ему,— рейс был халтурный. Спину его, широкую, обтянутую свитером, Шматов видел пря-мо перед собой — сидел у передней двери,— и о нее, как о волнолом, раз-бивался ропот пассажиров, в основном — женщин:
      — Бесстыжий!..
      — Где билеты-то?..
      — А контролер если?..
      Рядом со Шматовым сидел пожилой — постарше его — сухонький му-жичонка с тремя дыньками в авоське; был он пьяненький и поэтому смелее и громче всех:
      — На бутылку, видать, собирает, жулье!
      Стекло к водителю было опущено, и тот услышал.
      — Отец, заткнись,— сказал он в микрофон.
      Ему ответила новая волна возмущенных голосов, спина водителя на-пряглась, и вдруг, гребанув лапищей с капота мелочь, он швырнул ее в салон:
      — Подавитесь грошами, вы!..
      Одна монета больно ударила Шматова по щеке, и, задохнувшись от него-дования, он сказал:
      — Как вам не стыдно! — и увидел сверкнувшие в зеркале разъяренные глаза водителя.
      Подбодренный общим шумом, старик с авоськой встал, готовясь вы-ходить, и выкрикнул:
      — Ты, морда здоровая, людей бы постыдился!..
      Автобус остановился.
      — Старый, я ведь могу и выйти,— угрожающе сказал водитель, не от-крывая дверей.
      — Выходи, бей старика,— дверь все же открылась, и, оказавшись на свободе, старик добавил:— Жулик ты.
      Парень в свитере словно соскользнул со своего сиденья куда-то вниз, исчез, потом голова его мелькнула за лобовым стеклом: он обегал автобус; старик пятился, неуклюже размахивая авоськой, а все внутри автобуса на мгновение замерло...
      Шматова выбросило из сиденья будто чьей-то чужой волей — так выпрыги-вали они из самолетного брюха с парашютом — цепочкой, незримо связан-ные друг с другом, как буковки в суровом слове необходимо; за его спи-ной уже стыдили мужчин, а впереди падал старик, не выпуская авоськи. Увидев перед собой почти спокойное, даже сонное лицо, Шматов испытал мгновенный страх, но изо всех сил стиснул то ли кулак, то ли зубы и уда-рил... дальше он уже ничего не чувствовал.
      И то, как закрылись двери, взревел и укатил автобус от них двоих, ле-жащих на земле; и то, как поднимался старик, как искал он людей, обкапы-вая кровью путь свой и лежал Шматов долго, потому что людей поблизости не находилось, а на той, следующей остановке никто, видимо, не вышел и сюда не подбежал — остановки были длинными...


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter