Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Испытание »»   

Испытание


Глава одиннадцатая

Нет, он не вернулся тогда к Наташе.
      Это только в книжках не замечают чужую любовь В жизни любовь к тебе кажется почему-то необходимее собственной, и она, как найденные деньги, согревает душу теплей, чем заработанные. Игорь почувствовал, что он небезразличен Наташе, еще в машине, но не удивился: все шло по наезженному сюжету: командировка, он и она, оба молодые, вполне современные... В гостинице он уже не сомневался — видел «зеленый». Он оглядел ее всю, с головы до ног,— мужчины все немного циники. Он смотрел на ее руки и уже знал, как стиснут они его шею,— нет, он не разжигал похоть, а пытался преодолеть ее умом: словно бы все уже случилось, и вот он стоит перед ним — красивая, изведанная и потому тягостная женщина. А тягость придет обязательно, ведь одни дураки думают, что красоту можно любить вечно. Любить бить можно человека.
      Только ее великолепный монолог в машине и о машине не давал ему покоя. Уже уехав, Игорь без конца вспоминал его и удивлялся тому, как точно разложила она все по полочкам: машины и их хозяев. Почему он этого раньше не замечал?
      Ночь длинная, и Игорь не раз, летя посреди нее в реве двигателя и громыхании подвесок, успел пожалеть, что не вернулся к Наташе. Сразу надо было, а теперь поздно, теперь уж она десятый сон видит...
      Что-то было в Наташе, что-то было такое, что искал он в женщинах неосознанно и только теперь, недавно, сумел изловить словами. Стыдно вспонить: еще школьником он придумал себе герб. В середине его было, естественно, солнце, в диск которого Игорь вписал две буквы— ИТ. Они означали «Ищу тебя». Зрительный образ той, которую он «ищет», молодому Шматову представлялся расплывчато, словно на сильно недопроявленной фотографии: светло-длинноволосое, тонкое, ослепительно красивое создание. Но зато в каждую секунду своей жизни Игорь досконально знал, как поведет себя и что скажет та, которая суждена ему, нужна ему, Шматову. Вернее — как повела бы себя и что сказала бы девушка его мечты.
      Герб забылся, идеал стерся калейдоскопом нравившихся ему, принадлежавших ему «созданий», но привычка осталась навсегда: говоря слово, он уже знал ответ той, поступая, он уже предвидел ее реакцию.
      Игра эта была увлекательной. Рос, умнел Шматов, росла и умнела его пассия. На красавиц, истязавших душу и томивших тело, он всегда набрасывался с разговором. Через двадцать — тридцать минут они переставали его интересовать. Потому что ни одна еще женщина не сумела хотя бы трижды за вечер удивить Игоря теми неожиданностями, отступлениями от стереотипов, которые он им программировал.
      А вот Наташа могла. В ней улавливалось редкое для женщин качество — она понимала больше, чем говорила. И поэтому с ней было легко. Шматов впервые увидел женщину умнее, сильнее, чем его жена. И испугался. Чего? Он и сам толком не понимал.
      Никогда еще так тягостно Шматов не подъезжал к дому. Уезжал, бывало, после крепких размолвок, разрывов, в одиночество уезжал, но возвращался все равно с надеждой на лучшие перемены. Теперь же не было не только надежды, но и необходимости в ней.
      Так он и въехал в свой город — поздно, безрадостно, ничего не решив, кроме того, что ночевать будет у родителей.
      Мама была одна. Отец, оказалось, уехал в дом отдыха. Вовки, как водится, не было. Мама обрадовалась Игорю, засуетилась, как обычно, не зная еще, с чем он пожаловал.
      — Может, поешь? — спросила без надежды, по привычке — слишком он спешил всегда и всегда с порога объявлял, что он на минутку.— Ты оттуда, совсем? - слышался ее голос уже из кухни.
      — Да, мам, совсем.
      — Ну и слава богу, а то Таня звонит, волнуется, не пишешь, говорит... Как у вас с ней?
      — Таня? Волнуется? — Игорь ошалело замер в дверях, но мама в счастливой своей суете этого не заметила.
      Они были задерганы, его старики, не только братом, но и его семейной неразберихой. Молодые ругались, мирились, сходились, расходились, а они всякий раз оказывались втянутыми в события, всякий раз перенастраивались, переполюсовывались Игорем то на развод, то на вечную любовь. И всякий раз верили, что уж теперь решено окончательно. Свое мнение у них, конечно, было: они уважали сына, любили и хотели, чтобы у него все было хорошо.
      — Мам, залезу-ка я в ванну.
      Мать удивленно посмотрела на него, а он ответил:
      — Ушел я от Тани. Примешь меня?
      — Как ушел? — мама прижала ладони к щекам, глаза ее враз сделались скорбными, какими бывают они у русских баб деревенских за секунду до того, как принимаются они голосить.— Ты сейчас оттуда, что ль? Прогнала?..— охнула она от догадки, скользя взгляд вниз с черного, заросшего, усталого лица сына на совсем уж черные руки и нелепый дорожный костюм: вздутые коленками тренировочные штаны и стоптанные кеды. - Так тебе и надо, докатался на своих машинах.
      — Нет, не прогнала. Я там еще не был, поеду завтра.— Игорь включил горячую-прегорячую воду в ванне — он любил после дороги отпариться.
      А-а-а...— облегченно протянула мама,— не был еще... И не надо с дороги-то, зачем грязь показывать? Помоешься, побреешься и как человек придешь. А ты сразу — ушел... Горазды вы нервы родителям трепать...— она говорила все это почти счастливо, быстро, сноровисто управляясь с ужином: в кои-то веки сын, да еще такой уставший, даст себя накормить, пригреть, приголубить. Она уж и чемоданишко его приглядела, и бельишко в нем грязное предугадала, и к утру постирать-погладить все это нацелила, и даже нитки для дырки на локте его свитера у нее имелись.
      — Может, налить тебе рюмочку? — замерла она перед ним, розовым, лох-матым в полосатом братовом халате, и, не дождавшись ответа, виновато оглядываясь, извлекла из недр своего кухонного хозяйства лекарственный толстый пузырек:
      — От Володи я... вон даже наклейку налепила...
       На квадратике белой бумаги был неумело нарисован череп без костей и красным карандашом написано: «Яд!!!» Игорь понюхал — водка —и не мог не рассмеяться: страсть к восклицательным знакам выдавала маму с головой.
      — Нет, мама, у меня завтра серьезные дела.
      Игорь ел, мама сидела напротив и подвигала ему то одну тарелку, то другую, то хлеб или вилку. Потом он закончил, сдвинул посуду на край стола, накрыл большими, распухшими от руля ладонями маленькие мамины и сказал:
      — Давай поговорим.
      Мама с готовностью кивнула и вся замерла, добро и часто помаргивая. Игорь — сначала спокойно, потом, разволновавшись, горячо, но ему казалось — убедительно— стал рассказывать маме, как произошло, что он разлюбил Татьяну. Он вспоминал то, что она и без него хорошо знала. Игорь рассказывал, мама кивала, но он все равно чувствовал себя неуютно: легко было говорить в эти любящие глаза, наперед со всем соглашающиеся. Порой Игорь, не желая легкой победы, накидывался и на себя, говорил, что и он во многом виноват, и он — не сахар, что Татьяна, в общем-то, неплохой человек, но вот не получается у них... Мама была первым и, наверное, главным судьей на этом новом его пути... А может, все-таки была она для него желанным судьей, потому что не могла не быть пристрастной, не могла сыну своему вынести жестокий приговор?
      Когда Игорь понял, что повторяется, он замолчал, руки его дрожали. Смотрел в стол, давил на нем хлебные крошки и ждал, что скажет мама.
      — Сынок, ты уж решил все или совета хочешь? — она вглядывалась в его лицо.
      Вопрос был для Игоря неожиданным, несмотря на всю свою внешнюю простоту, но, подумав, он ответил, преодолевая какой-то страх, точно в воду бросился:
      — Решил, мама.
      — А ведь у тебя кто-то есть, да?
      — С чего ты взяла? — удивился Игорь искренне, но уже в следующую секунду подумал: «А ведь есть, есть...» — Нет, мама, никого у меня нет.
      — Значит, была, ну, Игорь, я же знаю тебя, у тебя сердце доброе, а сейчас ты семью ломаешь и сам светишься весь. Зачем ты из одного хомута в другой лезешь? Сынок?..
      И у Игоря бессильно опустились руки — он не знал что еще говорить. Помолчали. Как-то отчужденно мама начала:
      — Сказать тебе «нет» я не могу, и ты это знаешь Таня — хорошая жена, она уж пообломалась за эти годы, с ней сейчас жить не тужить, да, видно, не про тебя она, ты свое счастье не там ищешь. Мы с отцом довольно гнулись туда-сюда: сегодня жена друг тебе, завтра — враг, а мы всегда как медведь со своей услугой оказывались. Жить тебе и решать тебе, не пожалеть бы только. А угол все ж какой-нибудь другой найди, пожалей нас с отцом: увидим — плохо тебе, нам вдвойне плохо, ну а будешь смеяться-веселиться, нам все одно от этого горе — за Владика маленького, за них, за брошенных,— каково им сейчас?.. Не обессудь.
      И, поджав губы, мама встала, словно ей надо идти куда-то, а Игорь сидел неподвижно, и было горько ему до слез, и тяжесть на душу навалилась совсем физическая: один, совсем один оказался. Надеялся здесь, маме, найти под-держку, даже — самонадеянный глупец! — уверен был в этом, и на тебе... А сейчас так нужно, так хочется услышать ободряющее слово! Да кто ж его скажет, кто посмеет произнести: бросай сына, ломай семью?
      Только теперь Игорь почувствовал, как он устал. Усталости перемешались — и от дороги, и от работы, с костомаровщины, и, главное, конечно, от того нервного напряжения, в котором жил он последнее время, думая о доме своем. Он, видимо, исчерпал всю свою волю, потому что вспомнил вдруг о Наташе — только с ней ему может быть хорошо, он сможет забыться. Хоть на одну ночь, хоть на один час, но лишь бы отпустила эта беспросветная беда, эта тяжесть,— вот чего хотелось ему сейчас больше всего на свете. Им уже овладело отупение какое-то, замешанное на ожесточении против всех и всего,— это была реакция уставшего тела и мозга на действительность; но еще до того, как все это заполнило его, он успел принять решение: он уедет, сегодня, сейчас же. Куда — он не сказал себе, хотя знал, что поедет к Наташе, и даже подумал, есть ли у него двушка для автомата. «Позвоню, а там видно будет»,— обманывал он себя.
      Нет, он не обиделся на маму, он понимал ее и видел, что она права: он сам не сможет жить здесь. Просто он входил в то ожесточенное состояние, в котором мог драться против всего мира, в котором каждая новая беда, тяжесть принимались им уже с каким-то удовольствием, давали больше злости, больше сил, в котором он часто повторял себе: «Чем хуже — тем лучше».
      Сначала он хотел уйти тайком, а с улицы позвонить, успокоить маму, но, взявшись за замок, он увидел через кухонную стеклянную дверь, что она на него смотрит и лицо ее искажено страхом то ли за него, то ли за то, что она ему только что сказала. Он кинулся к маме, обнял ее, плачущую, содрогающуюся, теплую, прижал к себе длинными руками, крепко-крепко прижал. Она была где-то внизу, на груди его, и он смотрел вперед и вверх, в беленую стену, и спазмы душили его горло.
      — М-мама, мамочка...— гладил он ее плечи, ее голову,— милая моя, все будет хорошо, вот увидишь... поверь мне, ну успокойся, мам, ты не волнуйся, у меня все будет хорошо, вот увидишь. Знаешь, как она любит меня...— ляпнул Игорь и понял, что это единственное, что может сейчас маму успокоить.
      — Любит? — вскинула мама красные, мокрые глаза.
      — Да, да! — Игорь опустил голову, потому что ему было стыдно и перед мамой, и перед женой, Владькой, Наташей, а главное — перед самим собой. Но остановиться он уже не мог, хотелось умереть, исчезнуть, лишь бы все это скорее кончилось.— Любит, мама, очень любит меня...— бормотал Игорь уже спиной к маме, лихорадочно расправляясь с замками коридорной двери.
      — Ты к ней?
      — Да, мама, я позвоню тебе.
      Он сбежал по ступенькам вниз с такой же жадностью, с какой ныряльщик стремится вверх, за кислородом. Остановился, закурил и тут же, у подъезда, из автомата набрал ее номер. Четыре длинных гудка прокололи его, прежде чем он услышал ее голос.
      — Я хочу видеть тебя.
      — Я тоже,— ответила она.— Я очень ждала тебя.
      — Подожди еще двадцать минут.
      — Попробую.
      И он повесил трубку.
      А когда он подошел к машине, возле нее стоял Володя. Он не стоял — качался. Плащ его и брюки были вгрязи — видно, падал,— шарф болтался, а лицо убивало бессмысленностью.
      — Хо, братан! — сказал он заплетающимся языком шагнул вперед, раскинув широко руки.
      Но Игорь ударил его кулаком в лицо молниеносно и не думая, неожиданно для самого себя — коротко, из всех сил ударил, чуть ли не со стоном ненависти. У брата отлетела шапка, и так, с раскинутыми руками, он падал навзничь — затылком в асфальт, но Игорь успел все ж поймать полы его плаща и поддержал в последнее мгновение. Тут же, отпустив плащ, он бил его кулаками наотмашь, с двух рук и чувствовал, что сам в истерике, что срывается с какого-то ограничителя, и, когда захотелось ударить ногами, остановился — ему стало страшно.
      Тяжело дыша, распрямился над лежащим братом. Достал сигареты, но вдруг опустился перед ним на колени всмотрелся в его раскровяненное лицо и прислушался - брат дышал. Жалость такая захлестнула Игоря, что задрожали пальцы. Он поднял его голову.
      — Вовка...— сказал громко и хрипло.— Вова! — повторил фальцетом.
      Брат замычал.
      Тогда Игорь подхватил его под руки, перевалил через плечо и, покачиваясь от тяжести, широко ставя ноги, пошел вверх по лестнице.
      До глубокой ночи ставили Вовке примочки, охали на ним, и о Наташе Игорь вспомнил, когда звонить уже не имело никакого смысла.


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter