Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Испытание »»   

Испытание


Глава шестая

А вот теперь Шматов волновался.
      Еще десять минут назад, когда сидел в курилке гаража и ожидал результатов совещания, он был спокоен и даже уверен — утвердят его. А теперь почему-то волновался. Да и что тут, собственно, пробивать-то — не «Жигули» и не кооператив ведь! На иномарки да на опытные всегда толко пацаны и лезут — попижонить, а старики — не особенно, они больше на своих, на проверенных.
      Но вот спустился в курилку Костомаров — важный, словно орден вручать, хлопнул по плечу:
      — Оформляй выезд.
      Игорь кивнул ему, пошел в медпункт: все в норме. Путевку, ключи получил, подошел к машине, и руки задрожали: стоит, красавица, сверкает.
      Игорь занялся привычным: открыл капот, багажник, проверил все. Можно ехать.
      Сел за руль, посмотрел программу испытаний: до обеда двести километров по шоссе — проверочный режим, после, — на треке завода тарировка спидометра, разгон, торможение, контрольный расход топлива. Игорь осмотрелся: шумы из гаража долетали сюда приглушенно, тикали часы на панели приборов, все чужое пока, непривычное, даже запахи. Просторно. Красиво. Положил руки на руль, ноги на педали, подогнал сиденье — удобно. Включил зажигание — все работает, на спидометре «000001 км», откуда же этот километр? Усмехнулся.
      Двигатель завелся почти бесшумно: поплыла вверх и задрожала стрелка тахометра. Он выжал сцепление, но кто-то постучал по крыше — это был Филин. Высоченный, с крупно резанным лицом, этакий пятидесятилетний босс с приспущенными веками, громадными ладонями, в неизменной своей кожанке. Он нагнулся — Игорь приоткрыл дверцу.
      — Ездил на такой? — спросил негромко Филин.
      Игорь хотел соврать, но не получилось:
      — Нет.
      — Имей в виду: в повороте такого типа машины ведут себя лучше, но начнется юз — бросай газ. После наших машин на таких опасно, надо переучиваться. Мне на марафоне дали попробовать, и пару раз запаниковал я,— Филин улыбнулся.
      — Спасибо, Трофимыч. Хоть марафона у меня и не будет, но знать надо.
      — Зачем марафон? Завтра на управляемость поедешь.—Филин распрямился, поднял брови и бросил, уходя: — Счастливо.
      Тридцать лет назад, когда Игорь только начал осваивать мир, Филин уже испытывал автомобили. Они были тогда чуть нелепы: и машины, и он — в широченных коротковатых брюках, мешковатом пиджаке в полоску,— Игорь видел фотографии. Филин постарел с тех пор, машины помолодели. Рассказывают, что, когда еще не было стендов и приборов, кое-что на прочность испытывали «по методике Филина». Садился Трофимыч, скажем, на опытное сиденье в окружении белохалатных конструкторов и, смущаясь от такого внимания, что есть силы упирался руками в руль. Сломается сиденье — чешут в затылках конструкторы, расходятся друченные: «Когда уволишься, Трофимыч?»
      Машина выкатилась за заводские ворота и вошла в стремительную уличную реку робко, осторожно, словно неуверенный пловец. Ее обгоняли, на нее оглядывались, но Шматов не замечал этого: он вслушивался в машину, как акустик в морские глубины, и многие эти шумы были незнакомы ему. И сейчас он учился им, как новым буквам, запоминал, выхватывая то один, то другой из общего дорожного фона словно узким направленным лучом: коробка... двигатель... асфальт... мокрый асфальт... тормозные колодки... Машина была тихой, очень тихой, и любой пассажир остался бы в недоумении, если б мог услышать его мысли, да, может быть, и не поверил им. Игорь же, перебирая шумы, прослеживал каждый на разных режимах: разгон, поворот, торможение, на разных передачах. Он нагружал двигатель на подъеме, опускал стекла дверей в тоннеле, слушая отраженный от близких стен шум своего автомобиля как бы со стороны, как бы стоя на обочине. Все запомнившееся, изученное и не вызывающее сомнений исчезало из его слуха и мыслей, освобождая их для другого, оно словно бы забывалось, откладываясь в дальней ячейке мозга, но приходило на помощь мгновенно, стоило лишь шумному миру вокруг Шматова зазвучать какой-то новой, тревожной нотой.
      Машины, светофоры, перекрестки не мешали ему. Этот вещественный внешний мир отвлекал на себя ровно столько его внимания, сколько нужно было, чтобы вполне безопасно двигаться в выбранном направлении, ничем не выделяясь в потоке и никому не мешая; иногда — если что-то в машине очень беспокоило — целые куски дороги выпадали из его памяти, и Игорь с тревогой обнаруживал себя в очередной точке маршрута. Он напрягал память, вспоминая каждый светофор и каждую идущую рядом машину из этого белого пятна, и успокаивался.
      Шматов притормаживал, вилял, разгонялся и видел себя еще чужим в машине, инородным: не тело-машину ощущал он — юркое, стремительное, ловящее сантиметры в железной лавине, а тело свое в машине, несущееся над землей. Но он знал, что это скоро пройдет. Что-то дребезжало в дверях, вибрировал руль при левом повороте, но машина нравилась Шматову. Он вспоминал другие марки: жестковатый, молниеносный «порше», ласковый, деликатный «рено», по-азиатски услужливый «дацун» — и пытался определить характер этой вот новой машины. Нынешняя заводская (уже хотелось говорить: «старая») модель теперь казалась ему угловатым и нехитрым парнем из глубинки, пусть родным и сердечным, но... В новой машине Шматов, как ни прислушивался, не мог уловить никакого сопротивления, каприза, наоборот — желание повиноваться, мгновенную реакцию и даже предощущение его желаний: только потребовалось взять правее, а она уже целится, нужно обогнать, а она уж прибавляет газ. Игорь понимал, что это его руки и ноги срабатывают немного раньше, чем их действия оформляются мыслями. Конечно, он был пристрастен, хотя знал, что не имеет права таковым быть, но кто, где и когда видел беспристрастным увлеченного человека? Если и есть один на миллион, то он тоже пристрастен — к беспристрастию. Но было же у нее, первой, единственной, право на каприз! Игорю захотелось вдруг зажать, заневолить ее, любимицу, аристократку, бросить ее в вираж, в колдобины, в нужду погони или опоздания и услышать ее голос оттуда: верещание баллонов, стон подвесок или надсадный вой двигателя. Какой она будет там, под чужой жестокой волей? И какою выйдет из этого ис-пытания? Игорь помнил, как однажды злился на новую и уже обкатанную машину: не тянет рыскает при торможении то вправо, то влево, не поймешь ее. На следующий день ее попросил Филин: «За пивком»,— сказал он коротко. Дело было в Рыбачьем под Судаком, и уже через полтора часа Филин водружал на стол еще потную дюжину пива из судакского ресторана, а до баллонов злополучной машины горячо было дотронуться. Оставалось только гадать, как успел Трофимыч пройти за это время восемьдесят километров извилистого горного серпантина, но машина после этого словно переродилась: рвала с места, вставала как вкопанная.
      — Она не знала того, что может, и не верила руке, А я ей показал,—объяснил он потом совершенно серьезно.
      Неожиданно Игорь обнаружил, что проезжает неподалеку от Таниной работы. Он понял, что непременно заедет к ней, хотя отклонение от маршрута грозило неприятностями. Игорь даже решил, что это счастливый случай, который надо было создать, если б он не представился сам. Она увидит машину и наверняка поймет многое. Решительно включив мигалку, он стал выбираться из потока.
      Татьянин стол стоял в тесной, душной комнатке за шкафом направо. Коллектив здесь был преимущественно женский, дружно пахло духами и потом.
      — Что случилось? — встревожилась Татьяна.
      — Ничего. Пойдем подышим.
      — А где твой костюм? — оглядела жена Игоря, когда они вышли на улицу.
      — Там...— неопределенно махнул он рукой и встал так, чтобы ей видна была машина.— Мимо ехал, заскочил на минутку,— Игорь суетливо достал сигареты, он волновался.
      — Ты с машиной, что ли, возишься?
      — Ага,— Игорь обрадованно кивнул.
      — Сломалась?
      — Н-нет! — испугался он.
      — А где же она? — Таня посмотрела по сторонам, близоруко сощурившись. Но ничего не увидела.
      — Вот...— вздохнул Игорь и кивнул.
      — О-о! Я думала, что ты с нашей возишься... Что за фирма?
      — Наша, Таня, наша фирма... Я на завод вернулся.
      — Как... на завод?..
      Ее словно ударили, и Игоря, уже успевшего от правды почувствовать облегчение, в следующую секунду охватила безнадежность: нет, не поймет она.
      — Ну кому, как не тебе, понять?..— вскипел он в ответ своим мыслям.— Ты же знаешь меня — не могу я там! Там каждый сопляк в пять раз меня хитрее и способнее. Я-то думал — взрослеть пора, о вас с Владькой думал, но теперь понял: три года выброшены, понимаешь— три года! А жизнь-то одна, ее не переделаешь, годы уходят, ну как тебе объяснить!.. Это — мое,— показал он на машину,— мое, понимаешь?..
      Игорь внимательно смотрел Татьяне в глаза, и, если бы в них хоть что-то дрогнуло от какого-либо слова или фразы, он непременно бы заметил это ее уязвимое место — сумел бы влезть в ее душу со своею болью. И он менял то аргументы, то интонацию, но все ее лицо оставалось отчужденным, на нем не дрогнул ни один мускул. Может быть, она его и не слушала.— Это наша новая, совсем новая машина, она родилась сегодня утром, она одна, единственная, я проехал всего десять километров... доверили, пнимаешь?..— тряс Игорь в бессилии руками и почему-то вдруг увидел себя со стороны смешным. Но он знал, что смешным быть не должен, что в этих вещах нет ничего смешного, и это привело его ярость, заставило замолчать.
      — Опять командировки? — спросила Таня, глядя куда-то далеко-далеко.
      Игорь мрачно кивнул.
      — Опять бензиновая вонь?
      Он усмехнулся.
      — Опять пятьдесят в аванс и сто в получку?
      — Да, Таня,— жестко сказал Игорь.— Да.
      — Ты знаешь... мне не нужна такая жизнь.
      — Тебе нужна Италия?
      Теперь усмехнулась Таня:
      — Нет. Дом нужен. Муж.
      — Ну и слава богу,— вздохнул Игорь с деланным облегчением.— Все это у тебя есть.— Ему уже очень хотелось уехать, но, медленно идя к машине, он вдруг придумал ложь, которая, как ему показалось, принесет жене облегчение: — А то я все мучился, что наврал тогда про Италию. Хотелось, чтобы ты была в тот вечер счастливой.
      — Вернись, пожалуйста,— тихо попросила Татьяна.
      Но когда Игорь с готовностью подошел к ней, она изо всей силы хлестанула его по щеке.
      Шматов опять ехал по прежнему маршруту, выбираясь из города: дорога постепенно распрямлялась, разливалась шире, машин становилось все меньше. На душе было муторно, голова никак не освобождалась для работы, и Игорь, вглядываясь в приборы, пытался вычерпать свои беды из мыслей, как воду из худой лодки но, едва различив стрелки, забывал о них вновь и ехал, тупо глядя на дорогу.
      Почему раньше все было не так? Почему из дому на работу и с работы домой он ехал гордо, радостно? Почему затихала любая ссора, стоило кому-то из них заглянуть другому в глаза? Почему уходит, как вода сквозь песок, неизбежно тает в буднях что-то из прикосновений голоса, взгляда, мыслей, ласк, слов, поступков? Неужели это со всеми? Неизбежно? И им, ему уготовано то же? И нельзя сохранить, и ничего не сделать? Ведь как было хорошо, как было ладно в первые годы! Игорь вспоминал их, и все в его душе протестовало — нет, все это жило в нем и теперь, и не хотело забываться. Но почему-то из этих мыслей и воспоминаний не возникала как раньше, перед ним Татьяна, не защемли-вало душу нежностью к ней, и не бежали домой ноги сами; почему-то все чаще после этих воспоминаний становилось ему страшно. Шматов протестовал, он исследовал ее и себя, он перерыл весь свой «дом», отыскивая любовь,— точно так ищут в большой семье какую-нибудь дорогую и редко употребляемую вещь: все знают, что она есть, но никто не знает где. Но любовь была у него, он хорошо это помнил. Любовь ли? Он сравнивал, подвергал ревизии то, что так долго было для него эталоном, истиной, о чем раньше и подумать-то было нелепо...
      Часто в последнее время Игорь вглядывался в Татьяну новыми глазами, и иной раз она словно чувствовала это — вопросительно смотрела, но не больше. И тогда Игорь брал Татьяну за тонкое запястье, решительно прерывая ее дела, усаживал на колени или стискивал плечи в коридоре, прячась от Владьки, и при этом не кривил душой, не предательствовал, а будто просыпался, будто выплывал из холодного донного ключа на теплую ласковую воду. Он словно ждал от нее чего-то: ясновидения ли, интуиции, ждал того, что должно быть в ней, что было совсем вроде недавно...
      — Игорь,— говорила она, послушно сидя у него на руках,— мне некогда. Лучше помоги.
      И он помогал тотчас, азартно, думая, что сегодня она устанет хоть немного меньше, что уложат Владьку, погаснет телевизор, что он обнимет ее, а она зашепчет что-то жаркое, нежное, нужное, он увидит, как она любит его, и смешно будет вспоминать потом о своих мыслях. А пока Игорь помогал, делал жене хорошее настроение, шутил, нежнее обходился с сыном, даже украдкой смотрелся в зеркало и поправлял волосы — хотел хоть немного влюбить Татьяну так, как когда-то влюблялся в нее каждый день сам. Ему хотелось, чтобы она первая льнула к нему, чтобы взгляд ее теплел любовью, он хотел пускай не проявления любви — хотя бы ее подтверждения.
      Но она не чувствовала, она ничего не чувствовала!
      Засыпал Владька, гас телевизор, волнуясь, как мальчишка, он обнимал Татьяну...
      — Игорь, я так устала сегодня...— говорила она, отворачиваясь.— Давай спать.
      И она засыпала, а он ненавидел себя, и безнадежность вновь заселяла его.
      Бывала она и другой, но все реже, реже...
      В компаниях, например, когда заставлял себя Игорь переступить обычную свою сдержанность и все ему удавалось — танцы, остроты,— чужое внимание привлекало к нему и ее. Все горячей становились ее руки, все ненасытней глаза, он отвечал ей сдержанно, наслаждаясь ее муками, он вез ее на такси домой, зная, что будет как будет, желал этого и горько думал о том, что все это — не он и не ему. И было горько сознавать, что даже хороший человек может, оказывается, совсем не понимать другого человека...
      Левая щека его уже давно перестала быть красной тугие, прохладные языки ветра, влетающие через опущенное окно, вылизали ее добела, но она все горела горела...
      «Единомышленница...— повторял он без конца и упивался запоздало горьким, притягательным смыслом этого слова, слышащимся ему в каждом слоге.— Е-ди-но- мыш-лен-ни-ца...»


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter