Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Испытание »»   

Испытание


Глава пятая

Зазвонил телефон. Держа одной рукой брыкающего Владьку, другой — аппарат, а трубку прижав плечом, Игорь плюхнулся на диван:
      — Але?
      — Игорь...— сказал отец на том конце провода, голос его был какой-то утробный, глухой, словно он говорил, превозмогая великую боль.
      Игорь знал отца таким. Отцовское лицо при этом деревенело, губы, стиснутые в скорбной, чуть картиной гримасе, исчезали, глаза жутковато округлялись. По началу, в детстве, это было страшно, теперь — смешно. И еще жалко было отца.
      Однажды младший — Вовка — молча ушел из-под отцовского гнева, вернулся с полуметровым зеркалом встал с ним, как солдат по стойке «смирно». Отец не догадался, откинув назад голову, он диковато смотрел на сына и, поскольку молчание затягивалось, спросил, через силу раздвигая рот:
      — Зачем... это?
      — Посмотри на себя,— спокойно кивнул Вовка зеркало и прицелился на отца, чуть подправляя его.
      Но отец не успел ни посмотреть, ни даже сорваться в истерику: глаза его закрылись, и, выдохнув, он осел в стоящее рядом кресло. Мать отпаивала его таблетками, а Игорь дважды треснул по мощной братовой шее — тот чуть не выронил злополучное зеркало.
      — Скотина,— сказал Игорь, когда они закурили рядом в маленькой комнате.
       - Тут озвереешь, - пальцы брата дрожали вместе с сигаретой, но это от вчерашнего перебора — по этому поводу и был скандал.— Тебе хорошо, ты отдельно живешь.
      Да, Игорь не жил в этой комнате много лет. И в ней ничего не изменилось, кроме книг в секретере, его секретере, Игоря, за которым просиживал он свои школьные, потом студенческие годы, за которым так хорошо мечталось, работалось, за которым складывались даже стихи.
      О чем он только не думал тогда! Кем он только не представлял себя... За раскрытым окном двор жил своей дневной, вечерней, ночной жизнью: то пьянками с воем под гитару, то драками, то девчачьим повизгиванием, а Игоря все это словно подстегивало, с каждой страницей, формулой он словно все дальше уходил, отрывался от такой жизни и, наоборот, приближал другую, красивую, интересную. Их было в доме всего несколько таких «чистоплюйчиков», как он. И по вечерам, когда они возвращались из институтов, кодлы сохраняли презрительный нейтралитет. Здороваться и уважать его, Игоря, они стали позже, когда брат его присоединил свой голос, кулак и рубль к их досугу...
      Ничего не изменилось тут: драчливые юнцы, откатав коляски, стали дядями и почтительно кивали, когда Игорь, приезжая в гости, выгружал свое семейство из машины (по их разумению, он вышел в начальники), а во дворе их сменило другое поколение; те же вроде старушки обсиживали скамейки до программы «Время», только каштан за эти годы дорос до самых окон...
      — Игорь! — простонал отец на том конце провода.
       Игорь выпустил Владьку, тот шлепнулся на диван и с воплями бросился на него в атаку. Игорь постучал по подушке ладонью: так они с сыном просили друг у друга «пощады». Владька осекся, недоуменно глянул и успокоился, присев рядом. Вошла с утюгом Таня.
      — Что случилось? — спросил Игорь отца.— Опять Володька?
      — Игорь... Ты можешь приехать?
      Отец звонил очень редко. Обычно это делала мама. Не раз она просила приехать, но не составляло труда выведать у нее причину, которая всегда заключалась в младшем брате, и разрядить родительское электричество в получасовые телефонные разговоры с мамиными слезами, суфлерством отца, стоявшего рядом, и страстными монологами Игоря. Но случалось и приезжать ему по такому вызову, правда не по горячим следам, а уж на следующий день, когда Вовка бывал трезв, выбрит чувствовал себя виноватым. Игорь умел говорить убедительно, умел отыскать, выдернуть из пучков чувств человеческих именно те ниточки, которые вели к сердцам неожесточенными путями, и так расшевелить доброе, родственное, что такой вечер в конце концов вписывался, в золотой фонд семьи Шматовых.
      — Могу приехать, но что случилось? — Игорь увидел, что Татьяна насторожилась. Отец молчал. Игорь знал, чего стоит тому этот звонок, но справиться с раздражением не мог: — Обязательно сейчас? На ночь глядя? - Трубка отозвалась частыми ноющими гудками. Игорь в сердцах хрястнул ею о рычаг: — Ч-черт!..
      — Что, Вовка, что ли? — спросила Татьяна, выпрямляясь. Игорь мрачно кивнул.— Я б этого Вовку...— вдруг сорвалась она.— Ненавижу! Своих хлопот полон рот, с ним нянчись! Чего уж ты с ним не пробовал... по морде бы его!
      Игорь молчал. Он знал уже, что поедет, не может не поехать, только с чем?
      «Мерзавец! — думал он, одеваясь.— Сколько же можно, в конце концов? А что, может, правда, в рожу? Для него самый весомый аргумент. Ведь я все делал, все! И в душу лез, и на глотке, и так, и эдак, до слез доводил по месяцу держался — и опять... Ну не может он, не может, горбатого могила исправит...»
      Они сидели с отцом в маленькой комнатке у раскрытого окна. Свет не за-жигали — хватало уличных фонарей.
      Говорили, против обыкновения, мало. Было тяжело. Отец боялся, что Игорь уедет, вздыхал и покашливал каждый раз, когда взгляд его падал на белую крышу машины, стоявшей под окном, а Игорю не хотелось уезжать.
      — Когда родился ты,— сказал отец с натугой, словно преодолевая в себе что-то,— я был молод, горяч, много летал и был плохим отцом. Я занимался с тобой раз от разу, наскоками. Потом, в пятьдесят девятом, когда армию сократили...— он косо уронил ладонь и вскинул на сына виноватые глаза: — А что умели мы, кроме как защищать Родину? Тем более я — сирота, для меня армия была и домом и матерью… Так вот, в пятьдесят девятом, когда я оказался пенсионером в тридцать семь лет, я вдруг обнаружил, что ты вырос без меня, сложился, и вовсе не таким, каким мне виделось...
      — Каким же тебе виделось?
      — Необыкновенным. Умным. Послушным. Аккуратным. У меня был пример — семья профессора Бунеева, нашего родственника. Я тогда частенько бывал у них в Ленинграде, надо и не надо. Я, молоденький провинциальный лейтенантик, гордился таким родством, я впитывал каждое их слово. Он — человек с мировым именем, всегда что-то писал и редко выходил в гостиную. Детьми и всем остальным занималась его жена — Анна Павловна, культурнейшая женщина. Что же то были за дети! Павел постарше, Ольга поменьше. Оба отличники, оба занимались музыкой, языками, читали такие книги, что я и не видывал! А как разговаривали!.. «Павлик, не помешаю ли я тебе, если немного поиграю Вагнера?»— спрашивала Оля. «Пожалуйста, Оленька, играй»,— говорил брат. Это были удивительные дети, я мечтал именно о таких. Но ты разочаровал меня. И я решил сделать таким Володю. Я отмечал каждый его шаг: либо хвалил, либо ругал. Я проверял каждую его фразу, каждый его урок, я внушал ему постоянно — что надо, как надо и по-чему. Я трудился над ним кропотливо, год за годом, как скульптор или художник, я подчинил этому всю свою жизнь и был уверен в успехе. И вот результат. Почему? За что? Я верил в могущество слова, примера, воспитания, в конце концов. Во что же мне верить сейчас? Ты оказываешься порядочнее, цельнее, ближе мне, и я обращаюсь к тебе за помощью! Я не знаю, что делать теперь, шарахаюсь из крайности в крайность, я бы... я бы убил себя, если б мне сказали, что это поможет!..
      — Ну что ты говоришь? Как тебе не стыдно! — сказал Игорь, сжав отцовскую руку.— Ведь Вовка, в общем, неплохой парень — добрый, привязчивый, ты это знаешь. Нет в нем, правда, характера, стержня, но и не так много
      лет ему. И я не был ангелом в его годы, и я шатался до ночи, а то и до утра...
      — Да,— закивал Евгений Евсеевич,— и я его все время с тобой сравниваю, но...
      — А мало ли мы с тобой ругались? — глушил Игорь отцовское «но» и видел, как глаза отца живеют.
      Он говорил, как ехал — автоматически, не напрягаясь, он мог думать о чем-то другом и думал, что отец, непривычно внимающий и покорный, хочет быть убежденным во всем этом, поэтому убедить его несложно, и пусть он, Игорь, лжет, но ложь эта отцу необходимее, чем правда. А правды понять ему не дано.
      «Ты, отец, глух к глубинам людским, ты бездарный воспитатель, но это ничуть не позорно само по себе. Беда лишь, когда не понимаешь этого. Не позорно быть бездарным в музыке, но позорно — быть бездарным музыкантом. Тебе бы, отец, не воспитывать — просто жить честно, занято, как жил ты прежде. Это и есть лучшее воспитание. Ты же, обволакивая собой человека, сделал его безвольным, беспомощным вне тебя; став физически независимым, он вытолкнул твои принципы и растекся, обесформился. И самое страшное, что в ушах этого человека мозоли от правильных слов, а душа обросла панцирем против всего правильного. Любой его собутыльник, сосед на футбольном матче может подействовать (и действует!) на него сильнее, чем ты. Весь он — дело рук твоих. И он неисправим, отец. Ты слишком хорошо привил ему отвращение к правильным словам».
      Но разве это скажешь отцу? Разве он поймет это?
      И Игорь лгал, жалея отца, чувствуя себя и умнее старше, и ложь эта угнетала его. И чем дальше он уводил отца от истины, тем громче спрашивала его совесть: ты-то, брат, где был?..
      «Где же я-то был, где?» — думал Игорь, выводя машину на пустые улицы ночного города. Он оставил отца вполне успокоенным и готовым к еще одному раунду борьбы за младшего сына — какому по счету? Сейчас думая об отце, Игорь поражался его упорству, его воле, и что-то отеческое было в его нежной жалости к отцу обреченному на неудачу.
      Он мог бы оправдать себя, как оправдывал не раз но теперь разбуженная, растревоженная совесть его не дала бы почувствовать облегчения. Он мог бы оправдать себя разницей в их возрасте — восемь лет, очень неудобная разница для братьев: никаких общих интересов. Один уроки учит — второй в пеленках пищит. Один диплом пишет — второй записочки на уроках. И вот теперь когда оба мужики, оба взрослые, в одних компаниях могли бы быть, в женщин одних и тех же влюбляться, - Игорь исчез, утонул в семье, сыне, заботах. Он мог оправдать себя тем, что отец меньше любил его, старшего, что не раз он говорил: «Ты, к сожалению, испорчен, а вот из него я сделаю человека». Отец ограждал Вовку от его влияния, сюсюкал с ним, будя в Игоре чуть ли не ненависть, которая прорывалась, когда они оставались с братом один на один. Игорь не раз, отвешивая Вовке подзатыльники, чувствовал в себе что-то звериное, неконтролируемое, видел ошеломляющую схожесть свою с отцом и в этой невыдержанности, и в стиснутых зубах, в раздувающихся ноздрях. И только отвращение к этой схожести останавливало экзекуцию, а не вопли зареванного брата, которые распаляли еще больше. Через мгновение Игоря захлестывало жгучей жалостью к этому маленькому, слабенькому, беззащитному перед ним мальчишке, родному и, в общем-то, хорошему. И Игорь, не заискивая, начинал целовать его и тискать, осыпать милостями, и в этом он тоже был похож на отца. Слезы брата высыхали быстро, и он никогда не ябедничал, но если не успевали они высыхать и приходил отец, то наставала очередь плакать Игорю, ощупывать распухшее, выкрученное ухо. Хоть и знал Игорь и ремень, и даже пряжку, и звенело у него в ушах от крепкой отцовской ладони — всегда это было от срыва, гнева, после ора, от которого тоже звенело в ушах,— горяч был отец, горяч.
      Теперь Игорь не осуждал его за это, не имел на него зла и, глядя на младшего брата, который через это не прошел, говорил при случае, что детей строгостью не испортишь. Но чего-то к отцу не было все же в нем — любви ли, дружбы,— чего именно он не отыскивал, страшась истины. И вот только теперь, когда он увидел беду отца, его силу и бессилие, только теперь, ведомое жалостью, в нем стало появляться это — горячее и благодарное.
      «Брат... Это ближе друга, даже жены,— думал Игорь,— это счастье иметь брата — человека близкого, родного, готового за тебя, как за себя, постоять во всем. А у меня? Где он? В телефоне, когда звонишь маме и случайно наткнешься на него? «Как дела?» — спросишь бодрым голосом. «Ничего»,— ответит. «Ну, позови тогда маму». Когда три раза в год в гости приезжаешь? Да и то его нет, а если есть, сидит и мается: «Мам, ребята ждут». Ты-то без него можешь обходиться, это объяснимо и простительно, а почему он без тебя может? Как часто он звонит тебе, просит что-нибудь, да хотя бы машину? Никогда...»
      Ни разу брат его не попросил ни о чем! Игорь поразился, что никогда раньше об этом не думал. Да и не звонил он практически. Нет, однажды привел к нему какую-то мымру, хихикающую после каждой фразы. За вечер Игорь не услышал даже ее голоса и резко, очень резко высказался о ней. И что же? С тех пор Вовка вообще ушел в подполье, и слухи о его девушках и друзьях доходят до Игоря только по телефону, когда родители уже в панике... Они, два старика, там, на переднем крае, они сражаются за человека — пусть неумело, но отчаянно, а он здесь, за пять остановок, отсиживается в своих креслах, у своих стенок, считает свои болячки и теряет, теряет, теряет брата...
      Забрезжил рассвет. Уличную черноту располовинило светлеющее небо. Игорь вытащил из замка зажигания ключи и пошел по лестнице вверх. Домой.
      На следующий день он застал всех. Брат читал на диване. Под его левым глазом был синяк.
      — Володь,— сказал Игорь, присаживаясь рядом,- я на неделю уезжаю, а машине присмотр нужен: день простоит, два, а на третий что-нибудь снимут. У тебя ж здесь вся шпана знакомая. Вот тебе техпаспорт, доверенность
      — А ты куда? — спросил брат, разглядывая бумажки
      — На полигон.
      — На неделю, значит? Ну давай,— Вовка выдвинул ящик стола, сбросил в него документы и с треском задвинул обратно.
      — Да ты что? — всплеснула руками появившаяся в дверях мама.— Я ночей спать не буду.
      — Брось ты, мам,— Игорь встал, обнял ее за плечи.- Она здесь целей, чем в гараже, будет — под круглосуточной охраной.
      — Это ему охрана, что ль, накостыляла? —мать кинула на черное пятно под братовым глазом.
      — Ты че, мам? Мне? Свои?
      — Это конкуренты, причем на нейтральной территории, так, братан? —спросил Игорь.
      — Там двор, как стадион,— пять домов, а нас всего пятеро...
      — Вот видишь, мама, по одному на целый враждебный дом, и всего-то синячишко да царапинка, а покажика руку...— Игорь повернул содранные костяшки здоровенного братова кулака к маме: — А представляешь их потери?
      - Совести у вас нет...— мамины губы задрожали, и Игорь понял, что переиграл.
      Игорь встал и глазами позвал отца за собой. Вовка продолжал читать. «Пока»,— уронил он. «Пока»,— ответил Игорь. Собрались втроем на маленькой кухне, прикрыли дверь.
      — Я никуда не уезжаю,— сказал Игорь тихо.— Хочу проверить: неужели даже машина не отобьет его от бутылки? Для молодого парня женщина да машина — самые сильнодействующие средства. Только не выдайте...
      Игорь видел, как разглаживались тревожные лица родителей, когда поняли они, уже пришла поддержка, помощь, да не какая-нибудь, а братова, головастая.
      — Игоряш,— зашептала мама,— а если отвлекется он, может, подаришь ему машину-то? Или давай мы ее купим у тебя, а? В рассрочку?
      Лицо у нее было такое наивное, светлое, с такой верой смотрела она снизу вверх, что отец улыбнулся. А Игорь, наоборот, посерьезнел:
      — Не, мам, надо еще посмотреть. Может, машины мало будет, так на самолет запишемся, ма-а-ленький такой самолетик...
      И, оставив маму в замешательстве, он сбежал по ступенькам, и весело у него было на душе, и не кольнула его покорность «блондинки», ожидаю-щей уже другие, не его руки: проходя мимо, он положил ладонь на еще теплую от солнца крышу. И запомнил на всякий случай показание счетчика: девяносто девять тысяч восемьдесят километров.
      Мама позвонила на третий день:
      — Игорь, приезжай, забери машину.
      — Что случилось?
      — Приезжай,— сказала мать устало,— не нужна она ему.
      — Я же в командировке.
      — Я сказала, что ты вернулся...
      Пока он одевался, Таня встревожено смотрела на него:
      — Разбил?..
      — Нет.
      — А что?
      — Сейчас узнаю. .
      — Я говорила, что эти твои придумки смешны и ни к чему хорошему не приведут. Детство какое-то...
      Игорь поморщился и подумал, что она права.
      Пять остановок он прошел пешком. Был август, только что спала лютая жара, и все вокруг – лебеди в пруду, птицы, кошки — вся городская живность, все ожило, задвигалось. Даже машины катились бодро, не изнемогая. Раскрытые в жару черные рты окон заблестели прохладным глянцем стекла: лишь сожженные зноем деревья стояли желтые; слабые, невыдюжившие, они вплетали свой жесткий, сухой шелест в уличные шумы, обмусоривая раньше времени мостовые...
      Чем ближе подходил он к дому, тем сильнее нарастала в нем обида на брата, на его пренебрежение к тому, что так много значило для него самого.
      Машины... Они стали его жизнью. Были они казенными или личными, он не делил их — все они вроде бы на одно лицо. И все — разные, он чувствовал это, едва сев за руль: резвые, тупые, жесткие, ласковые, покорные, норовистые... Холеные, уставшие, худые, умирающие — Игорь находил их недуги, вылечивал и тосковал по такой вот собственной, которая будет ждать его на улице, как собачонка, беречь для него сухой клочок мира в дождь и теплый — в холод. Машина не была для Игоря символом тугого кармана, не льстила его самолюбию, но была, несомненно, существом одушевленным. Говорят же: человек срастается с машиной,— значит, и она с ним? Вот он рассказывает знакомым о характере своей машины, и никто не верит, что, грязная, она заводится хуже, что пнешь ногой по баллону — тот проколется, кулаком стукнешь по рулю — машина закапризничает, подумаешь о ней ласково, благодарно да погладишь ладонью самое чувствительное место — кнопку сигнал; (нажмешь — кричит)—и побежит она сразу и быстрее и легче.
      Почему он решил, что для брата она значит то же? Мало ли наездников?..
      Машина стояла вымытая, и это уже радовало. Царапин новых не было, зато на спидометре прибавилось шестьсот километров. «Нормально покатался,— подумал, Игорь,— вот только заправил ли он ее?» Но и бак, и канистра, полные два дня назад, теперь были пусты.
      — Все эти дни он приезжал поздно, но трезвый и довольный такой,— сказала мама, не поднимая глаз .- Мы радовались. А вчера... увидела его у вокзала, он тащил чьи-то чемоданы. Не выдержала, залезла в его бумажник и нашла там шестьдесят рублей. Спросила-откуда? А он...— губы ее искривились,— он накричал на меня и уехал на работу автобусом. И вот звонил недавно, что ночевать не приедет, и … выпивши …
      Наконец она заплакала — тихо, сдавленно. Игорь обнял ее за мягкие плечи, и лицо ее ткнулось ему под ключицу.
      — Не надо, ма, не надо,— говорил он, стискивая ее легонько.— Это еще не все, что мы можем, не надо... Видишь, а машину все же помыл, значит...
      — Да это я ее... пока он телевизор смотрел,— всхлипнула мама.
      — Ты?..— ошарашенно переспросил Игорь.
      — Нет, он говорил — не надо, мам, я утром ее... но добудишься разве?
      — И он смотрел телевизор?! — Игоря начинало трясти.
      — А чего? — испуганно вскинула глаза мама.— Чего ее мыть-то? Ширкнул разок — и все тут, не полы ведь...
      — А ты мыла...— Игорь опустился на стул и сидел, тупо уставясь куда-то. В нем не было даже злости, он просто не мог понять этого.— А где он?
      — Кто ж его знает?..
      Они сидели рядышком и долго молчали. Игорь пытался наврать что-то маме, успокоить ее, но все, что ни находил он, было противно произносить.


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter