Заглавная страница Автоликбез - Заглавная страница
Сделать стартовой Добавить в избранное Заглавная страница
Заглавная страница Юрий Гейко Официальный сайт
Заглавная страница

Заглавная страница
Об Авторе
Автоликбез на Авторадио
Публицистика
Проза
Марина
Фотоархив
Видео
Друзья
Написать письмо
Объявления
Кругосветка 2006
«Пункт назначения: Крым» (2014)
Документы
Авторадио



Rambler's Top100



Авторадио
Проект «Авторадио»

Заглавная »»   Проза »»   Автоликбез »»   

Автоликбез


Как на машине я обогнал самолет


      ...Просыпаюсь я именно в ту секунду, когда дед в ватнике с грохотом отворяет ворота сервиса. Просыпаюсь и обнаруживаю, что за мной – длиннющая очередь, автомобилей тридцать, а я первый.
      Извлекаю из сумки свою сервисменскую куртку с нашивкой «Автосервис», напяливаю ее и иду к окошку мастера-приемщика, протягиваю документы:
      – У меня замена поршневой группы третьего цилиндра, машина транзитная, – знаю, что транзитники обслуживаются в первую очередь: местный и завтра может приехать.
      Мужик хмыкает с явным превосходством:
      204– Это надо еще глянуть.
      – Слушай, мастер, – тычу я пальцем в нашивку, – я в Москве на твоем месте работаю, приезжай, проблем не будет.
      Высокомерие свое он погасил, но техпаспорт все равно возвращает:
      – Запчастей на твой двигун нет. Никаких.
      – У меня все есть. С собой, – бью я его карту, а сам в ужасе от того, что он сейчас попросит: «Покажи». – Хочешь, принесу?
      – Чего я поршня не видел, что ли, – ворчит дядя, но бумаги на въезд мне выписывает. – Ладно, заплатишь за одну работу.
      Конечно же я блефую: у меня ничего нег. Наверняка и на их складе тоже ничего нет. Но я хорошо знаю, что в шкафчиках работяг есть все, только плати «бабки».
      Мойка, сушка, и через десять минут мотор слушает местный корифей по двигателям.
      – Похоже на палец, – подтверждает он мой диагноз. – Загоняй на эту яму. Есть, говоришь, детали?
      Ко мне подходят двое замасленных хлопчиков, они будут снимать и ставить мой движок. Я открываю короткое производственное совещание:
      – Парни, нужен поршень в сборе за любые деньги. Работать буду с вами, третьим. Если к полудню сделаем, выпишу вам персональную премию. Называйте сумму за все.
      Да, провинция все же духовно гораздо здоровее центра, через десять минут они мне называют смехотворную даже по тем временам цифру: шестьдесят рублей.
      – Сто, – отвечаю я. – Но заменим еще и шатунные вкладыши.
      И работа кипит. Между делом добегаю до телеграфа и даю Маше телеграмму, что задерживаюсь на семь часов. Звоню Николаю – так, оказывается, зовут ночного парня.
      – У меня все в порядке, через пару часиков должен уехать. Спасибо тебе, ты настоящий друг.
      – Жаль, что не увидимся. Привет от Татьяны, она до сих пор очухаться не может.
      – Совершенствуйся, и она всегда будет твоей.
      – Всегда, может, и не надо... – Я хохочу, и он хохочет.
      – Пока!
      – Пока!
      Я выезжаю из Харькова около трех часов дня – не быстро работает провинция. Иду сначала сотню: все-таки новый поршень, вкладыши, надо прикататься. Но через полчаса организм мой такой езды не выносит, и я нажимаю «гашетку» от души: авось пронесет!
      Влетаю в столицу поздним вечером и первым делом звоню маме.
      – Ой, Юрочка, ты откуда?
      – Из Никополя.
      – А куда?
      – В Ленинград, к Маше, она там в больнице... – Я рассказываю о случившимся.
      – Юрочка, у нас Валя умерла. Завтра похороны, ты сможешь? – Мама хлюпает носом и тоненько плачет в трубку.
      Бог мой, моя любимая тетка, мамина сестра Валя умерла! В детстве она полезла на лестницу и упала вместе с ней, навзничь. И всю жизнь прожила горбуньей. Но вовсе не злой, а наоборот – очень доброй, смешливой.
      – Мама, милая, не обижайся! Ты знаешь, что я Валю очень любил. Но там Маша одна, завтра праздники, а ей очень плохо... – я перевожу дыхание. – Мама, о живых надо прежде думать, о живых, ты согласна?
      Милая, родная моя мама! Как ты всегда меня понимаешь, как просто мне во всем тебя убедить, потому что ты любишь меня. Ты оправдываешь меня даже там, где сам я оправданий себе еще не успел найти...
      Залетаю домой, на Стрельбищенский, надо позвонить второму режиссеру в Ленинград. В квартире нашей мертво и пусто, все, как оставил я давным-давно. Кажется, что в какой-то иной жизни...
      – Юра, как хорошо, что вы позвонили! Я Машу только что отвез в аэропорт, она сейчас вылетает в Минеральные Воды.
      – Как?! Вчера вечером я с ней разговаривал, она встать не могла, ей телефон в палату приносили!
      – А вы уже в Ленинграде?
      – В Москве.
      – Как хорошо, Юра, что вы в Москве. Маша тут с ума сходила, что вы приедете в Ленинград, а ее нет. Она сама лететь захоте... вернее, билет был только на этот рейс, а там съемочная группа простаивает, понимаете? Врачи разрешили...
      – Дали бы человеку оклематься хоть пару дней! Что ж вы, киношники, за коновалы такие?! – ору я в трубку и аж трясусь.
      – Юра, билеты достать невозможно. Этот рейс дополнительный, номер... с посадкой в Москве, а прибывает он в Минводы завтра в восемнадцать сорок. Встретьте ее в Москве, успокойте, а то она как вашу телеграмму из Харькова получила, расплакалась, ну вот, говорит, он сюда, как сумасшедший гонит, а я обратно...
      – А когда посадка в Москве?
      – Не знаю, позвоните в справочную...
      Так... Я кладу трубку. Ничего себе разрывчик в рейсе – полсуток. Конечно, она поедет из аэропорта в Москву – куда? Ясное дело – к маме, здесь даже пожрать нечего. Ну, встречу я ее и что? Отвезу в аэропорт и погоню вслед? А может, рванем на «блондинке» в Пятигорск вместе, вот кайф! Нет, куда Маше такой путь вынести, в тряске, в ней еле душа держится.
      А не махнуть ли мне сразу в Минводы, вот уж она там ждать меня не будет. И – в гостиницу, отдыхать, я им покажу съемки! Так...
      Я беру автомобильный атлас, считаю – до Минвод по прямой через Воронеж тысяча триста, через Волгоград километров на сто пятьдесят больше, но зато дорога – стрелочка, среднюю сто можно держать. Это – пятнадцать часов, час резерва, значит, выезжать нужно не позже двух ночи – пару часиков я сейчас вполне могу поспать.
      Ставлю будильник в пустую кастрюлю, плюхаюсь в наше с Машкой спальное ложе и вырубаюсь...
      В два пятнадцать ночи я уже заливаю под горло все бензиновые емкости, а в три под колесами «блондинки» щелкают стыки бетонных плит Каширского шоссе – хорошо ехать ночью! Никого вокруг, дорога, словно взлетная полоса. На спидометре сто сорок, а кажется, что машина, ревя и дрожа, стоит: ни кустов, ни столбов в степи, ничто не летит назад, только на асфальте, размытом скоростью, недвижно лежат желтые пятна фар.
      На такой дороге скучно и сонно, но если сна нет – хорошо думается. А сон есть. Останавливаюсь и, как учили старшие, пятнадцать кругов вокруг машины. Все, на полчаса мне бодрость обеспечена, а там уже рассвет.
      Ловлю себя на том, что еду и в темноте улыбаюсь – это я думаю о Маше. Без конца вспоминаю ее всю и в отдельности, по черточкам – так тепло на душе от того, что она есть у меня, что я нужен ей. Почему я так верю ей? Почему она не сможет однажды сказать: «Извини, я полюбила другого»? Сможет, любая женщина сможет, если дать ей это сделать. Если не влюблять ее в себя снова и снова, каждый день, утром и вечером. Любовь это не «дано», как в школьной задачке, это – «требуется доказать». В статике она умирает.
      Многими часами позже я узнаю, что из аэропорта Маша приехала на такси не к родителям, а в нашу пустую, голодную и холодную квартиру, легла в уже остывшую от меня постель, завела тот же, в той же кастрюле будильник и поплакала от того, что мчит ее любимый к ней в Ленинград, не ведая того, что она летит в Минеральные Воды.
      Рассвет начинается где-то за Тамбовом. Гигантские просторы розовеют. Темнота стремительно съеживается и забивается в конце-концов в мою машину, куда-то под педали. Слоятся туманы, нежно-розовые дрожащие капли растут на стеклах «блондинки» и косо ползут в прошлое.
      В магнитофоне кассета оркестра Поля Мориа. Как же потрясающе они совпадают – чистая, радостная симфония рассвета и эта музыка! Я еду, я лечу над землей и еще не знаю, что через много-много лет, до конца жизни, где бы меня ни застала музыка Поля Мориа, я тотчас же вздрогну, пораженный вернувшимся тамбовским рассветом, майским утром тысяча девятьсот восемьдесят первого года, его запахами, его скоростью, его счастьем...
      Скрежет в передней правой ступице возвращает меня к действительности. В секунду прошибает холодный пот – вокруг Сальские степи, ни жилья, ни дымка, ни живой точки на горизонте. Только кричат и кружатся неподалеку какие-то птицы, плывет маревом асфальт, будто мокрый.
      Поднимаю колесо на домкрате, проворачиваю его несколько раз, и на асфальт падает камешек, застрявший между тормозным диском и его кожухом – он и скрежетал.
      Уф-ф! Слава Богу, умница ты, моя «блондинка», – с нежностью целую ее в горячее чумазое крыло, – так держать, не подведи, не так уж много и осталось нам с тобой.
      Опять дорога, опять скорость, опять горелая, черная земля по обочинам. Иногда видны дым и пламя – горит выжженная солнцем степь, горит как порох. Спать уже хочется по-настоящему, но спать никак невозможно, иду впритык, без запаса. Приходится останавливаться, брать попутчиков, чтобы с ними разговаривать.
      Выбираю поприличнее: один в галстуке, другой с портфелем. Денег ни с кого не беру, такой у меня принцип на всю жизнь. Скоро Ставрополь, уже просто пахнет Северным Кавказом – всего пять часов мне осталось до встречи со своей любимой женщиной. Что же я скажу ей в первую секунду?..
      Почему-то вспоминается, как мы с ней познакомились. Вы думаете, что это случилось в Ялте, на съемках? Нет, гораздо раньше, года за два до этого, в нашей с первой женой квартире на Беговой, когда был я добропорядочным семьянином и ни о каких романтических приключениях не помышлял.
      Был в ту пору в моей записной книжке телефон одного киноактера, не очень, впрочем, знаменитого, помогал я ему с ремонтом его автотехники. Было, не скрою, лестно общаться с представителем богемы. В его же записной книжке иметь мой телефон – личного автомеханика – было тоже престижно в ту пору, как телефон знакомого гаишника, врача, мясника. Позже я стал замечать своего знакомого актера в фильмах и с гордостью тыкал перед женой пальцем в экран телевизора.
      Однажды вечером он позвонил мне и попросил разрешения зайти, но не одному, а с девушкой, «известной актрисой Мариной Дюжевой». Предупредил, что у Марины какие-то проблемы, стрессы, попросил быть с ней поделикатнее. Господи, кто же не знал тогда Марину Дюжеву – мы с женой забегали от нашего скудного холодильника к столу и обратно, нашли даже бутылочку сухого. Пригасили верхний свет, чтобы убожество нашего дома в глаза таким гостям не бросалось, сдвинули кресла.
      ...Мы уютно сидели вчетвером. Костя, наш сын, спал в соседней комнате, всем вниманием за столом владела Марина, Маша, как попросила она себя называть.
      Не без волнения смотрел я на такое знакомое по фильмам лицо – эта девушка производила впечатление. Не бьющей через край, но ясно читающейся в ней страстностью. В сочетании с наивностью страстность придавала ей какую-то неизъяснимую прелесть. И еще заметил я в ней – «настоящесть».
      Маша рассказывала, как недавно позвонил ей незнакомый мужчина и попросил спуститься в подъезд, и было уже поздно, но она, замирая от страха, спустилась. Мужик оказался свирепого вида и держал руку за пазухой, и когда он начал приближаться, а она решила бежать вверх по лестнице, мужик вытащил руку из-за пазухи и в ней оказались... подснежники, которые вез он из Мурманска, так как был северным моряком...
      Мы с женой, замирая от восторга, эту историю выслушали. Потом я увел Машу на кухню, мы курили, я что-то говорил ей, а она все оглядывалась и восторгалась нашей большой квартирой с высокими потолками.
      Можно ли было представить тогда, что передо мной – моя будущая жена, мое счастье?..
      Вот оно, Ставрополье: мелькают поселки, объятые зеленью, холмы, дорога плавно изгибается меж них, она горячая, колеса свистят, брызжут гудроном, надо бы давление в них спустить – по такой жаре да на такой скорости...
      Неожиданно в меня входит ощущение автокентавра, человека-машины, то самое восхитительное ощущение, которое бывает так редко, если сутки-двое почти без перерыва посидишь за рулем. Кажется, что это не машина, а твое тело стремительно летит над землей, настигает попутки, огибает их, уходит от встречных, легко взлетает на холмы и устремляется с них с такой скоростью, что дух захватывает, а дрожащая стрелка спидометра застывает, упершись в ограничитель! Колеса, борта – это все твое тело, кожа, мышцы, нервы, и ты уже не властелин машины, ты сам машина, ты уже властелин дороги, времени и пространства.
      Не езда, а поэма.
      Спешащему кентавру трудно сбавлять скорость. Но надо: пошли деревни, тракторы, посты ГАИ. Вижу почему-то «блондинку» со стороны – ужасающий и грозный у нее вид: трехтысячекилометровый слой грязи, бока, исхлестанные дождями и ветрами, причем исхлестанные не косыми потоками, как у нормальных водителей, а строго горизонтальными – как у сумасшедших. В боковые стекла ничего не видно, по краю лобового стекла, куда не достают щетки, – шоколадная кайма, траву сажать можно, – боевой вид, ничего не скажешь.
      В аэропорт Минеральных Вод я врываюсь за сорок минут до прибытия самолета.
      На заднем сиденье, в сумке, аккуратно, еще в Москве запакованные первые в моей жизни фирменные джинсы «Blue Dollar», первые в моей жизни фирменные кроссовки «Аdidas», красно-белая легкая куртка «Marlboro», две бутылки моего любимого марочного «Варцихе», салями, банки красной и черной икры, крабы, пара пачек овсяного печенья – все это неимоверное по тем временам богатство я купил на гонорар от моей первой повести, вышедшей накануне отъезда в «Новом мире».
      Паркуюсь, беру свой джентльменский пакет с «фирмой», туалетные причиндалы и в состоянии прострации, с гудящей от скорости головой, на ватных ногах иду в заплеванный аэропортовский туалет. Вид мой не лучше, чем у «блондинки»: щетина, воспаленные глаза, жесткие от пыли, вздыбленные волосы, стоптанные грязные кеды и вздутые на коленях линялые трикотажные тренировочные штаны.
      Такие же небритые, как я, грузины и осетины в кепках и один милиционер изумленно наблюдают, как я раздеваюсь до плавок, моюсь в аж черной от грязи раковине холодной водой, но с мылом, тщательно бреюсь наощупь, так как зеркала нет, мою голову, вытираюсь своим полотенцем, потом опускаю всю свою одежду, по очереди, в урну и, наконец, одеваюсь во все фирменное.
      Они ничего не говорят, даже не спрашивают, где достал, наверное, я слишком уверенно все это проделываю.
      Потом я покупаю большой букет тюльпанов с невероятно огромными бутонами и подхожу к двери прибытия пассажиров: уже идет ее рейс.
      Я вижу Машу издалека: в своем зеленом плащике она не спеша идет рядом с каким-то парнем. Тот несет ее сумку и что-то рассказывает. Маша рассеянно кивает ему в ответ и смотрит под ноги: она никого не ждет.
      Я не могу выстоять у этой двери и бегу, нет, сдерживаюсь – иду ей навстречу.
      – Маша!!
      Видели бы вы ее лицо – ради одной этой секунды стоило нестись три тысячи километров!
      – Юрка... Юрка!!!
      Я подхватываю ее на руки – легкую, почти невесомую, несу к машине.
      – Гея, Геюшка, ты – волшебник?
      Господи, как же я ждал этих слов! Сколько долгих часов, сколько сотен километров я слышал их сквозь гул скорости и треск дождя: «Гея, ты волшебник?» И, конечно же, у меня готов на них ответ, я выверил его за многие часы сотни раз – до буквы.
      Я опускаю ее у машины на ноги, обнимаю крепко-крепко и шепчу в самое ухо:
      – Это тот случай, когда машина может обогнать самолет.


«« Предыдущая Все главы Следующая»»
Юрий Гейко
counter